Сергей Алексеев. Когда боги спят -
89 >
стайки пацанов со шкодливыми рожицами. И над всем этим реял вездесущий
специфический дым от сгоревшего каменного угля: город дымил многими сотнями
печных труб, как в средние века.азенный родительский дом - двухквартирный
барак - не мог бы изменить ни один ремонт; он так и стоял в конце переулка,
по-шахтерски черный, приземистый, глядя окнами на заснеженные, пестрые
терриконы. У Крюкова сжалось сердце и защемило под ложечкой, будто он не на
родную землю встал - на край пропасти - и вниз заглянул.оследнее письмо от
матери пришло еще в начале сентября, но шла предвыборная кампания, и оно
увязло где-то среди бумаг, попав в руки всего неделю назад. Она писала, что
выкопала картошку и слегла, и вот теперь находится в больнице, где кормят
плохо и почти не лечат, поэтому будет проситься домой, надо бы капусту
убрать.
Не успела или не смогла - из-под снега торчали замерзшие, зеленые
кочаны...
Помощников своих он отправил в магазин, вошел один в полутемные сени,
нащупал ручку и отворил дверь. В нос ударил знакомый с детства запах
лекарств: еще в молодости мать заработала на шахте силикоз, ушла в
библиотеку, где было ничуть не лучше от книжной пыли, и лечилась всю жизнь
от десятка сопутствующих заболеваний.а кухне, за столом, сидела маленькая,
сморщенная старушка в сильных очках и перебирала гречневую крупу. А ей еще и
шестидесяти не было...
- Мама? - недоверчиво позвал Крюков.
- Ой! - испугалась она. - Кто пришел? Поля, ты что ли?идимо, последние
годы сказались и на зрении.
- Нет, это я, мама, Костя.
- Костя?.. Господи! Мне почудилось, соседка пришла... А ты не
обманываешь? Не вижу, так все хотят обмануть...
Крюков обнял мать и со странным, отвлеченным чувством ощутил под руками
костлявое подростковое и чужое тельце.
- Вот, за тобой приехал, мам...
- Как за мной? - она слабо трепыхнулась.
- Все, увезу тебя отсюда, будешь жить со мной.
Мать высвободилась, сняла очки. В прошлые его приезды она не давала