95 >

     Космач разубеждать Иринея не стал, лишь сказал грустно:
     -- Выйти-то можно, а куда пойдешь?
     -- В нефтеразведку пойду, -- уверенно заявил тот.
     -- Да тебе  ведь под  шестьдесят,  Илиодорович.  На  работу не  примут,
пенсионный возраст.
     -- Записываться стану, так лет двадцать сброшу. Адриан  Засекин  вышел,
Гермогешка Литвин из Крестного Дола... Оба старше меня будут, а скинули лета
свои, отсидели в тюрьме  по  году,  ныне живут  и радуются. Ходил  я к ним в
Напас,  тайно  от  своих,  конечно...  Все поглядел,  электричество,  машины
разные, жизнь ихнюю. Старцы все предсказали,  так оно и  есть, а мы все дико
живем! И даром ведь, даром...
     Это был крик души.
     -- Но тебя сразу посадят, и сыновей, и жену... И дочку.
     --  Я ведь  почему  к тебе-то  и обратился, Юрий Николаевич.  -- Ириней
голову повесил.  -- Как бы документ  получить, чтоб не  сидеть? Мне ладно, я
стерплю и тюрьму. Жену и дочь жалко...
     Пожалуй, лег  двадцать уже  как старообрядцев оставили в  относительном
покое.  Не расстреливали целыми  поселениями  за пособничество белобандитам,
как было  до сороковых,  не выкуривали  из скитов, сжигая  дома и постройки,
чтобы провести полную  коллективизацию, не гоняли этапами через тайгу, чтобы
поседеть  в   больших  деревнях   с  обязательной   ежедневной   отметкой  в
комендатуре. Теперь  наказывали весьма  скромно,  принудработами и штрафами,
однако до сих пор  власти  проявляли неистребимую обиду  на толк непишущихся
странников, и как  только кто из них объявлялся,  его препровождали в город,
где  помещали в спецприемник месяца на два,  брили  бороду, фотографировали,
снимали отпечатки пальцев и устраивали  проверку личности, объясняя тем, что
беглые зеки часто выдают себя за неписах и получают паспорта на другое имя.
     Как над  ними издевались и потешались в  камерах, можно сравнить лишь с
муками  адовыми.  После всех унижений  эти наивные, чистые люди уж и не рады
были,  что вышли из  лесов, но страсти на том не кончались:  впереди их ждал

Следующая

95 >