Сергей Алексеев. Покаяние пророков -
92 >
перинку ложитесь, знать, жена. Нехорошо от своей жены отказываться!
Доказать ей тогда было ничего невозможно.
-- Ну и что же теперь, так и будешь прятаться от меня?
-- Ой, да пусти!
-- А угостишь медом, так пропущу.
Она тут же отломила белый, налитый язык сот и ловко вдавила его в
подставленный рот, а руку, облитую жидким, незрелым медом, с какой-то
отчаянной страстью вытерла о его усы и бороду, как о тряпку. Он слова
сказать не мог, отступил в сторону и остался с забитым, разинутым ртом.
Вавила потом обернулась, засмеялась и ушла...
Но вечером же опять не вышла к ужину...
И не было еще за столом бабушки ее, Виринеи Анкудиновны, -- видно,
по-прежнему не доверяла ученому мужу, ибо в его сторону даже головы не
поворачивала, если мимо шла. А сын ее, отец Вавилы, напротив, проявлял к
ученому повышенный интерес. Все больше расспрашивал о мирской жизни,
дотошно, настойчиво, и сам бы давно разговорился, если б жена не следовала
тенью. Почему-то стеснялся ее, замолкал и под любым предлогом уходил.
Натасканная Данилой, а потом еще и Космачом, приодетая как следует, она
почти не делала ошибок, вовремя кланялась, незаметно крестилась, правильно
молчала и проявляла полную покорность во всем кроме одного -- не отставала
от мужа ни на минуту боялась пропустить что-нибудь важное и не давала
побеседовать с хозяином с глазу на глаз. Возможно, этим она и вызывала
подозрение у Иринея, но не исключено, что наблюдательный, битый дальними
дорогами и встречными-поперечными странник, не в пример своим собратьям
имеющий саркастический острый ум, сам кое-что заметил, поскольку однажды не
выдержал и в присутствии жены ни с того ни с сего посоветовал:
-- Своди-ка в баню супружницу. Я нынче истоплю.
-- Да ведь в субботу топили, -- сразу не понял издевки Космач.
-- А чего она у тебя чешется-то? Как подойдет так и скребет под мышками
Это она включала диктофон. Техника была хоть и импортная, но не