Сергей Алексеев. Покаяние пророков -
73 >
поклонилась и пошла в двери. Остальные же все еще стояли и смотрели, как
Мастер начинает подрагивать, а костистые, синеющие пальцы его и вовсе
выбивают неслышную дробь. Наконец умирающий махнул рукой.
-- Ступайте... Мир вам...
После прощания с близкими он попросил сиделку выйти. Та все поняла,
поцеловала в лоб и ушла, скрывая слезы. А он унял вдруг пробежавшую легкую
дрожь в конечностях, однако не избавился от разливающегося по телу смертного
озноба. Теперь холод бежал не от рук и ног, а зарождался под гортанью --
там, где собрался, сосредоточился его дух. Перестав этому сопротивляться, он
несколько минут прислушивался к плеску ледяных волн, пока не обнаружил, что
их такт сопрягается с биением сердца, и от каждого толчка остывшая кровь
сильнее студит тело, изношенное, проржавевшее, как консервная банка.
Потом он потерял счет времени, а вернее, считал его другим образом --
насколько становился неподвижным и бесчувственным. Но от всего этого разум
высветлялся настолько, что, казалось, в голове, где-то в теменной части, уже
горит иссиня-белая лампа. И с усилением ее накала, с ритмом холодеющего
сердца наваливался необъяснимый, безотчетный страх.
-- Почему? -- будто бы спросил Мастер, ощущая, как дух его, уже
взбугрившийся у основания горла, внезапно утратил свою пузырчатую шипучую
легкость, содрогнулся и начал каменеть, словно раскаленная лава в жерле
вулкана, так и не выплеснувшаяся наружу.
* * *
Он очнулся от удушья, попытался разжать зубы, открыть рот, чтобы
вздохнуть, и ощутил, как лицо -- глаза, губы, нос, нижняя челюсть -- все
закаменело, покрытое чем-то сырым и тяжелым. Первой мыслью было: его опять
мучают охранники, втоптали в землю, забили сапогами голову в болотную грязь
и бросили умирать. И это осознание насилия заставило Мастера сопротивляться;
он не в силах был поднять голову, но дотянулся рукой и стал отковыривать,
сгребать вязкую, сохнущую массу. Наугад, скрюченными пальцами он зацепил