Сергей Алексеев. Покаяние пророков -
68 >
распрямил спину, словно и в самом деле снял с себя тяжесть, и, закрыв глаза,
вновь ощутил холод, бегущий по телу от конечностей. Но теперь он оставался
спокойным: все прочие, кто был приглашен к прощанию, уже ничего бы не
добавили к сознанию исполненного долга. И никто из них не заставит его
растрачивать последние душевные чувства. Среди ожидавших не было ни одного
кровного родственника: так уж получилось, что его четверо детей умерли один
за другим, не дожив до пенсионного возраста, а двое с горем пополам
появившихся на свет внуков ушли вслед за родителями в результате
непредсказуемых несчастных случаев. Старший уехал с подружкой на Черное море
и там утонул, а младший разбился на мотоцикле. Вот уже три года академик был
один на свете и сейчас утешался тем, что смертью своей не принесет горя и
страдания -- коли нет кровной родни, не будет и кровной скорби...
И потому оставался небольшой промежуток времени, возможно, считанные
минуты, когда он мог бы почувствовать себя поистине свободным от всяческих
обязательств и войти в состояние, которое испытывает, пожалуй, лишь
младенец, и то до тех пор пока не отрезали пуповину: потом уже появится
первый долг и серьезное занятие -- сосать материнскую грудь. Сейчас он не
академик и не заключенный, не лауреат и не гроссмейстер, не отец, муж, брат
или дед. И даже состояние измученного болезнью тела не волновало, и холод
конечностей, пробиравшийся к сердцу, был естественным и не имел значения.
Он был никто...
А значит, свершилось то, к чему он стремился всю жизнь, -- абсолютная
свобода духа, равная божественной.
Мастер прислушался к себе и, кажется, вместе со смертным параличом рук
и ног ощутил облегчение в той своей сущности, за которой скрывалось ничем не
защищенное, голое, как тельце новорожденного, "Я". Или ментальное тело, как
это называлось в пору увлечения будущего академика мистикой и эзотерикой.
Оно еще находилось в нем, как во вместилище, однако, изгоняемое предродовыми