Сергей Алексеев. Покаяние пророков -
41 >
-- Ой, дымом пахнет! Ужель не чуешь?
Космач бросился на кухню; из кастрюли с пельменями шел синий дым.
Впопыхах сдернул ее с плитки, обжегся, уронил, и пока искал тряпку, чтоб
прихватить и поднять, задымился линолеум. Залил все из лейки, кастрюлю
выставил в сени, вытер шваброй пол. И эти бытовые хлопоты слегка отрезвили
его, а тут еще в окошко глянул -- рассвело и метель завивает.
Когда же закончил с уборкой и вернулся, Вавилы за столом не было.
Заглянул в горницу -- лежит в постели, и розы рядом, на подушке.
-- Ступай-ка спать, Ярий Николаевич, -- строго посоветовала она. --
Утро вечера мудренее. А как пробудишься, так и спросишь. Ты ведь спросить
пришел?
Он встал на колени рядом с кроватью.
-- Сегодня скажи, сейчас... Зачем ты вериги носила?
-- Ты ученый, ты все знаешь...
-- Ничего я не знаю. Впервые на тебе и увидел...
-- Грешна, Ярий Николаевич, оттого и наряд суров. А ты взял да и лишил
меня крепости.
-- В чем же грех-то твой, ангел?
-- Замуж в срок не пошла. У нас ведь строго, коль к семнадцати летам не
взяли -- нА тебе власяницу, абы мысленно не грешить.
-- Кто же сплел ее?
Боярышня заговорила неожиданно низким, грудным голосом и нараспев,
словно молитву:
-- Сама и сплела. Белому коню хвост да гриву остригла. -- Она резко
села, сронив одеяло с груди. -- Ты-то в миру живешь, свои законы и правила.
И не знать тебе мук душевных и телесных, ибо ученый ты муж и вериги сам
плетешь, из ума своего. Не знаешь, как грызет душу пустое чрево, а стыд
какой и срам, когда скажут -- перестарок! А когда всякую ночь страсти
телесные треплют, подобно болезни падучей?.. Власяница, Ярий Николаевич, се
есть спасение мое. Ты же снял с меня оберег, но ведаешь ли обычай?
-- Не ведаю. Но догадываюсь. И мне радостно...
-- Коли утром повторишь свои слова -- поверю...
-- Да ведь утро! Светает!
-- Поди-ка спать, Ярий Николаевич, не мучай...
-- Возле тебя останусь.