30 >

томные, ожившие в воде бутоны.
     -- Вот накормлю, напою, тогда и спать уложу.
     -- Мне бы чаю  токмо после баньки... Так пить хочется,  во сне снилось,
будто...
     И оборвалась на полуслове, замолчала. Космач включил чайник на  рабочем
столе, чтоб поближе, принес заварку.
     Вавила вдруг насторожилась.
     -- У  тебя травяной или казенный? Казенный так нельзя нам. Когда Христа
распяли, чай зацвел, обрадовался.
     -- Помню я, помню... Потому заварю каркаде, это из цветов египетских.
     -- Ну, из цветов-то можно...
     И опять повисла  напряженная пауза. Наконец закипел  чайник, и боярышня
оживилась, сама  налила  себе чаю  и  стала пить  живой кипяток --  только в
кружке не бурлило.  Он придвинул рафинад -- песка староверы не признавали, а
этот хоть не настоящий сахар, но все-таки...
     -- Ах, добрый у тебя чай, -- похвалила с тревожными глазами. -- Надо бы
с собой взять...
     Спохватившись, Космач разрезал торт, положил на тарелку перед Вавилой.
     -- Угощайся, ты же любишь!
     Но  она и кружку отставила, замолчала, задумалась, трогая пальцами шипы
на цветах.  Ему показалось, тревога и  настороженность боярышни  из-за того,
что он  грубо  вторгся  в тайную суть ее  жизни,  поддался  порыву и  срезал
власяницу.
     -- Не жалей  прошлого, -- обронил он, присаживаясь рядом. -- Теперь все
будет иначе.
     -- Как будет,  токмо  Господь ведает, -- после  долгой паузы  вздохнула
Вавила  и подняла  голову. --  На все воля Его,  что  проку роптать?  А ведь
грешим,  фарисеям  уподобившись.  Дорогой  тешилась  одной  думой,  от  иных
отрекалась, как от искушений бесовых, да вот пришла-то с чем?
     Это был некий ее давний, внутренний монолог, и Космач ничего  не понял,
но твердо знал правило, что задавать вопросы напрямую без толку: из-за чисто
кержацкой природной  скрытности и  сопряженной с ней  кротости сразу  правду
никогда не скажет, а начнешь поторапливать, вообще может замкнуться и унести
с  собой  то,  с  чем приходила.  Надо было  терпеливо ждать, когда  душа ее

Следующая

30 >