Сергей Алексеев. Покаяние пророков -
20 >
-- Вавила Иринеевна, ты что, уснула?
Подождал несколько секунд, заглянул -- спит не шелохнувшись! На
светлом, умиротворенном лице легкая тень пугливой радости, будто жарким днем
входит в холодную речку.
Грудь раздавлена сеткой, и сквозь ячейки, будто древесные почки сквозь
жесткую кору, выбиваются росточки сосков...
Одежка эта была настолько неестественной, настолько поражала
воображение и обескураживала, что появилось внезапное, шальное желание
снять, сорвать ее, невзирая на обычаи.
Сжечь эту лягушачью кожу, там будь что будет...
Не заботясь о том, проснется она или нет, Космач достал складной нож и,
поддевая пальцем тугие, скрученные жилы, с хладнокровностью хирурга разрезал
власяницу снизу доверху, рассек стяжки на плечах и под мышками.
На теле под веригами оказалось множество свежих и засыхающих язв --
будто насекли, натерли металлической щеткой.
Отгоняя рой смутных мыслей, он принес из дома спальник, оставшийся с
экспедиционных времен, постелил рядом и, хладнокровно взяв спящую под
лопатки и колени, переместил на мешок, застегнул молнию. Она лишь пошевелила
губами -- хотела пить.
И когда нес по метели, пряча ее лицо у себя на груди, чувствовал лишь
горячее, прерывистое дыхание жажды...
Она не проснулась ни через час, ни через два -- так и спала, спеленатая
мешком, будто в коконе А Космач, ошеломленный и растерянный, сначала долго
сидел возле постели, потом бродил по избе и не мог сосредоточиться ни на
одной мысли. Вспомнив ее сухие, жаждущие губы, принес воды, но напоить из
ложечки не смог, при одном прикосновении металла к губам Вавила стискивала
зубы, и все проливалось в капюшон спальника. Тогда он набрал воды и стал
поить изо рта в рот, преодолевая головокружение и неуемное желание не
отнимать губ.
И в этом тоже было что-то тайное, воровское...
Дабы не потерять самообладания и не думать о ее язвах, Космач
разговаривал между глотками будто бы сам с собой: