91 >

творения  Босха. Когда  Лизавета приспособила  его к  стенке,  Саша  Маневич
одобрительно сказал: "Ты стала мастером всевозможных знаков. Ревность -- это
как  раз  то  особое чувство,  которое  обуревает многих  приходящих  в  эту
комнату". -- "Ревность -- вообще двигатель прогресса", -- предпочла тогда не
понять странный намек Лизавета.
     Марина тоже  обратила  внимание  на плакат,  она с минуту рассматривала
его, а потом спросила:
     -- Хорошая полиграфия и репродукция редкая, где нашла?
     Старые студийные гримеры и парикмахеры, многие с  высшим художественным
образованием,  зачастую  разбирались в  искусстве  --  будь  то  музыка  или
живопись -- куда  лучше, чем молодая  журналистская  поросль, прорвавшаяся к
микрофону чуть  не  со школьной скамьи и  благополучно путающая  инцидент  с
инцестом. Об одном таком молодом эстете Лизавете совсем недавно рассказывала
именно Марина: "Представляешь, сидит,  я его пудрю, а он  свысока бросает --
мол, сегодня в автобусе видел инцест! У меня чуть  пуховка из рук не выпала!
А он ничего, дальше рассказывает, как пассажир с контролером поссорились..."
     -- Это немецкая работа, -- ответила Лизавета.
     -- Сразу видно. -- Марина вздохнула и поерзала,  устраиваясь поудобнее.
-- Мне рассказали, ты вчера чуть ли не ночью звонила, меня разыскивала. Наша
старшая  от  неожиданности  аршинными  буквами  записку  написала,  чтобы  я
непременно тебя нашла. И днем звонила. Ты даешь, мать! Что стряслось-то?
     Лизавета хотела было  задать вопрос о Леночке Кац, но тут не ко времени
вспомнила о  клятве, вырванной у нее Сашей Байковым. "Ладно, сначала спрошу,
а потом  все перескажу Маневичу, пусть он раскручивает дальше", --  мысленно
утешила  себя Лизавета, села  на диван  и  посмотрела на притихшую  в кресле
гримершу.
     Марина  была  типичным  мастером тона,  пудры  и  кисточки.  Невысокая,
довольно плотная брюнетка, с короткой,  очень хорошей стрижкой -- видно, что
работает  и  дружит  с  парикмахерами,  косметики  почти  никакой  и отлично

Следующая

91 >