Чингиз Абдуллаев. Почти невероятное убийство -
65 >
понимал, что, уступив этим людям, он терял право именоваться человеком и
быть врачом. Но выхода не было. До самого утра не сомкнул глаз Эрик
Пембертон, а утром отправился в условленное место и получил ампулы.
Все случилось так, как ему говорили. Вечером его действительно вызвали
к Вальрафам. И он ввел одну из ампул Вальтеру. А затем, придя домой, горячо
молился, прося господа простить ему его прегрешение, понимая, сколь слаб и
ничтожен он сам, уступивший насилию и не имевший возможности с ним бороться.
Помолившись, он снова отправился к Вальрафам. И нашел своего старого
друга уже мертвым. И он заплакал. И видит бог, слезы эти были горькие и
страшные, ибо на этот раз он оплакивал самого себя. И потеря эта была куда
страшней, чем все предыдущие. Ибо есть ли потери более страшные, чем потеря
собственной совести, забвение своего прошлого, измена своей нравственности и
моральным принципам?!
Эти люди сдержали слово: они отпустили Йозефа домой, по старый
Пембертон даже не обрадовался этому. Образ мертвого друга стоял перед
глазами, заслоняя всех живых, мешая спать, ходить, дышать, давя кошмарным
грузом на совесть, тревожа ночами и мучая днем. Он был убийцей. Одна эта
мысль причиняла такие страдания, что сводила с ума. И мертвый Вальтер,
каждую ночь являвшийся в снах к Пембертону, всякий раз восклицал: "За что?"
Эрик всегда старался поступать так, как хотелось другим. На фабрике,
куда его привела мать, он во всем слушался мастера. И, владея мастерской, он
выполнял капризы своей маленькой Софи. И потом, когда старый Роджер
предложил ему переехать к себе, он во всем подчинялся своему тестю. Он
всегда уступал - сначала матери, братьям, затем Софи, потом сыну, которого
не хотел отпускать во Вьетнам, дочери, дважды неудачно выходившей замуж. Он
всегда уступал. Эрик вдруг подумал, что вся его жизнь была гонкой за чем-то
неведомым, недоступным его пониманию.
А сейчас он вдруг понял: жизнь закончена. Ему в ней ничего не надо, У