Чингиз Абдуллаев. Уйти и не вернуться -
32 >
что мощь государства определяется и степенью боеспособности армии. Но
человек по натуре мирный, он действительно не любил войну, не любил крови,
сражений, несчастий, катастроф.
Насмотревшийся на войну в сороковые годы, он искренне считал, что
делает все, чтобы война вновь не повторилась. Правда, он дал согласие на
ввод танков в Чехословакию в шестьдесят восьмом. Но тогда была "явная
угроза" делу социализма в этой стране. А эти понятия были для него священны.
Так и теперь.
С одной стороны нужно было отстаивать геополитические интересы великой
державы, и это было самое важное обстоятельство. С другой стороны, революция
в Афганистане, о которой они столько говорили, явно буксовала. Более того,
была прямая угроза ее* завоеваниям, как сумели убедить Брежнева.
И, наконец, он просто симпатизировал убитому Тараки, так подло
преданному его заместителем. Сам Брежнев, правда, забыл, что в свое время он
тоже "сдал" своего руководителя - Никиту Хрущева. Но, в отличие от Амина, он
его не убивал.
Все было решено. Брежнев поручил Черненко готовить решение Политбюро.
На следующий день осторожный Громыко все-таки зашел к Брежневу.
Батальоны и полки уже грузились в самолеты.
- Леонид Ильич, - попросил министр иностранных дел, - не стоит ли
решение о вводе наших войск оформить как-то по государственной линии?*
Брежнев молчал. Долго молчал.
Потом поднял телефонную трубку.
- Михаил Андреевич, - попросил он Суслова, - зайди ко мне. Есть нужда
посоветоваться.
Пока Суслов не появился, Брежнев спросил:
- Думаешь, будут осложнения?
- Все может быть, - уклонился от прямого ответа Громыко.
Без доклада вошел Суслов.
- Добрый день, - отрывисто бросил он Громыко, усаживаясь за стол.
Брежнев коротко рассказал ему о просьбе Громыко, добавив:
- В сложившейся остановке, видимо, нужно принимать решение срочно -
либо игнорировать обращение афганцев с просьбой о помощи, либо спасать