Аркадий Григорьевич Адамов. Злым ветром -
3 >
костюм, новое пальто, какой-то необыкновенный транзистор, импортный. И
вообще все унесли. В чемодане одни носовые платки остались. Словом, понятно.
Человек в Москву приехал, все лучшее с собой взял. Ребята, конечно, каждую
украденную вещь записывают.
"Где, - спрашиваю, - дежурная по этажу?" - "Сейчас, - говорят, -
придет. Ищут ее". Ладно, думаю, займусь с ней сам. А пока слушаю горничную.
Она ревет в три ручья. Пожалуй, ребята слишком официально, даже враждебно с
ней говорят. Особенно Авдеенко. Здоровущий медведь, просто рыкает, а не
говорит. Словно ему уже ясно, что эту кражу совершила она.
Не могу видеть, когда женщина плачет, не притворно, конечно, а
искренне. Мне ее жалко. Даже когда плачет от раскаяния, от страха перед
ответственностью, если совершила что-то незаконное, я стараюсь, чтобы она не
плакала, а думала. Все должно быть справедливо, и она должна это понять. Как
и всякий человек, впрочем, с кем мы имеем дело.
- Погодите, - говорю. - Ты, Авдеенко, спустись вниз, потолкуй со
швейцаром, кто заходил, кого заметил. У него борода длинная, он плакать не
будет. А ты, - говорю другому сотруднику, - садись вон за тот столик, будешь
записывать.
Говорю я все это нарочито спокойно, властно, и девчонка перестает
плакать. Глаза ее, подведенные, с черными потеками краски, смотрят на меня
беспокойно и настороженно: что, мол, сулит ей этот длинный франтоватый
парень, то есть я. Авдеенко, хмурясь, уходит. Яша Фролов пересаживается к
столу. Я спрашиваю девушку:
- Вас как зовут?
- Волшина...
У нее еще дрожат губы.
- А зовут как?
- Катя...
- Ну вот, Катя, - говорю я таким довольным тоном, словно теперь, когда
она сказала, как ее зовут, все будет в порядке и самое неприятное для нее
позади.
И у нас начинается разговор. Честное слово, совсем неплохой разговор,
нормальный. Катя успокаивается, сосредоточивается, хмурит свои тоненькие
брови и начинает вспоминать. И не что она делала и где была, а кого видела в