Борис Акунин. Смерть Ахиллеса -
99 >
Заметив протестующий жест собеседника, пристав сделал вид, что затыкает уши.
-- Во-первых, без меня вы все равно не найдете. Во-вторых, найдете -- внутрь
не попадете. Ну, а попадете, так живыми обратно не выйдете.
Видя, что на Эраста Петровича аргументы не подействовали, Грушин
взмолился:
-- Не погубите, голубчик! По старой памяти, а? Пожалейте, побалуйте
старика, ссохся весь от безделья. Так бы вместе славно прогулялись!
-- Ксаверий Феофилактович, милый, -- терпеливо, будто обращаясь к
малому дитяте, сказал Фандорин. -- Помилуйте, да ведь вас на Хитровке каждая
собака помнит.
Грушин хитро улыбнулся:
-- А уж это не ваша печаль. Думаете, вы один наряжаться мастер?
И начался долгий, утомительный спор.
Когда подходили к дому Еропкина, уже стемнело. Никогда еще Фандорину не
доводилось бывать на печально знаменитой Хитровке после наступления сумерек.
Жуткое оказалось местечко, какое-то подземное царство, где обитают не живые
люди, а тени. На кривых улицах не горел ни один фонарь, неказистые домишки
кривились то влево, то вправо, от помойных куч несло смрадом. Здесь не
ходили, а скользили, шныряли, ковыляли вдоль стен: вынырнет серая тень из
подворотни или неприметной дверки, позыркает туда-сюда, прошмыгнет улицей и
опять растает в какой-нибудь щелке. Крысиная страна, подумал Эраст Петрович,
прихрамывая на своих костыльках. Только крысы не поют пропитыми голосами, не
орут во всю глотку, с матом и слезами, и не бормочут вслед прохожему
невнятные угрозы.
-- Вон она, "Каторга", -- показал Грушин на мрачный двухэтажный дом,
зловеще светившийся подслеповатыми оконцами, и перекрестился. -- Дай Бог
дело соблюсти и ноги унести.
Вошли, как уговорено: Ксаверий Феофилактович и Маса первыми, Фандорин
малость погодя. Таково было условие, поставленное коллежским асессором. "Вы
не смотрите, что мой японец по-русски не говорит, -- объяснил Эраст
Петрович. -- Он во всяких переделках бывал и опасность инстинктом чует. Сам