96 >

слово, не упрямьтесь.
     -- Благодарю покорно, но я  уж  как-нибудь сам, -- самонадеянно ответил
Фандорин.
     Глава восьмая, в которой происходит катастрофа
     -- Настасья, что ты орешь, будто тебя режут? -- сердито сказал Ксаверий
Феофилактович, выглядывая на крик в прихожую.
     Кухарка   была   баба  глупая,  на  язык  невоздержанная,   к   хозяину
непочтительная.  Если и держал ее Грушин, то только по привычке и еще  из-за
того, что умела дура печь  исключительные  пироги с  ревенем и печенкой.  Но
зычный  ее  голосина, которого Настасья отнюдь  не  берегла в  вечных  своих
баталиях  с соседской Глашкой, с городовым Силычем,  с попрошайками,  не раз
отвлекал Ксаверия Феофилактовича от чтения "Ведомостей московской  полиции",
философских рассуждений и даже сладкого предвечернего сна.
     Вот  и нынче расшумелась проклятая  бабища так,  что  пришлось  Грушину
вынырнуть  из  приятной  дремы. Жалко  --  снилось про  то, что он вроде  бы
никакой не отставной пристав,  а кочан капусты,  растущий  на огороде. Будто
торчит головой прямо из грядки, и сидит рядом ворон,  и поклевывает в  левый
висок, но это совсем не больно, а, наоборот, очень покойно и приятно. Никуда
не надо идти, спешить,  тревожиться  тоже незачем. Благодать. Но потом ворон
расхулиганился  -- задолбил уже не на  шутку, а по-жестокому, с хрустом,  да
еще, поганец,  оглушительно раскаркался,  и проснулся Грушин под  Настасьины
вопли с головной болью.
     -- Чтоб тебя еще  не так скрючило! -- вопила  из-за стены кухарка. -- А
ты, нехристь, что щуришься? Я вот тя щас тряпкой-то по блину маслену отхожу!
     Послушал Ксаверий  Феофилактович эту филиппику и заинтересовался.  Кого
это  там скрючило?  Что  за  нехристь такая?  Кряхтя встал,  пошел  наводить
порядок.
     Смысл загадочных Настасьиных слов прояснился, когда Грушин высунулся на
крыльцо.
     Ясное дело -- опять нищие. Так и шастают  по жалостливым замоскворецким
улочкам с утра до вечера. Один -- старый горбун, скрюченный в три погибели и

Следующая

96 >