Борис Акунин. Смерть Ахиллеса -
91 >
кого-то из его шайки или марух подцепим. Но для этого потребно с полтыщи
стражников, не меньше. И чтоб до последней минуты не знали, зачем. Это уж
беспременно.
* * *
Вот и рыскал Эраст Петрович с самого утра по охваченному скорбью
городу, вот и метался меж Тверским бульваром и Красными Воротами, разыскивая
самое что ни на есть высокое начальство. Уходило драгоценное время, уходило!
С таким баснословным кушем мог Миша Маленький уже рвануть в веселый город
Одессу, или в Ростов, или в Варшаву. Империя-то большая, есть где погулять
фартовому человеку. С позавчерашней ночи сидит Миша на добыче, какая ему
никогда и не снилась. По разумному, выждать бы маленько надо, притихнуть,
поглядеть -- будет шум или нет. Миша -- калач тертый, все это наверняка
понимает. Да только жгут ему бандитское сердце этакие деньги. Не выдержит
долго -- в отрыв уйдет. Если уже не ушел. Ах, как некстати с этими
похоронами...
Один раз, когда к гробу шагнул Кирилл Александрович и в церкви
воцарилась почтительная тишина, Фандорин поймал на себе взгляд
генерал-губернатора и отчаянно закивал головой, дабы привлечь к себе
внимание его сиятельства, но князь ответил таким же киванием, тяжко вздохнул
и скорбно воззрился на пылающую свечами люстру. Зато жестикуляция
коллежского асессора была замечена его высочеством герцогом Лихтенбургским,
который стоял среди всей этой византийской позолоты с видом несколько
сконфуженным, крестился не так, как все, а слева направо и вообще, кажется,
чувствовал себя не в своей тарелке. Чуть приподняв бровь, Евгений
Максимилианович задержал взгляд на делающем какие-то знаки чиновнике и,
немного подумав, тронул пальцем за плечо Хуртинского, чей прилизанный зачес
выглядывал поверх губернаторского эполета. Петр Парменович оказался
сообразительней своего начальника: вмиг понял, что произошло нечто из ряда
вон выходящее, и ткнул подбородком в сторону бокового выхода -- мол, туда