Борис Акунин. Смерть Ахиллеса -
88 >
своего требует. Теперь же вот вечерком часок-другой в палисадничке
подремлешь и потом хоть всю ночь глаз не смыкай, а занять-то себя и нечем.
Нынче новые времена, новые порядки. Списали старого конягу доживать в теплом
стойле. Оно, конечно, спасибо, грех жаловаться. Только скучно. Супруга,
земля ей пухом, третий год как преставилась. Единственная дочь Сашенька
выскочила замуж за вертопраха-мичмана и уехала с мужем за тридевять земель,
в город Владивосток. Кухарка Настасья, конечно, и сготовит, и обстирает, но
поговорить-то ведь тоже хочется. Только о чем с ней, дурой, говорить? О
ценах на керосин и семечки?
А ведь мог бы еще пригодиться Грушин, ох как мог бы. И сила пока не вся
вышла, и мозги, слава Богу, не заржавели. Прокидаетесь, господин
полицмейстер. Много злодеев-то наловили с вашими бертильонажами дурацкими?
По Москве пройти стало боязно -- вмиг кошелек умыкнут, а по вечернему
времени и свинчаткой по башке очень даже запросто получить можно.
От мысленного препирательства с бывшим начальством Ксаверий
Феофилактович обычно переходил к унынию. Отставной пристав был с собой
честен: служба без него худо-бедно обойдется, а вот ему без нее тоска. Эх,
бывало, выедешь с утра на расследование, внутри все звенит, будто пружину
какую сжали до невозможности. Голова после кофею и первой трубочки ясная,
мысли сами всю линию действий выстраивают. Это получается, и было счастье,
это и была настоящая жизнь. Господи, вроде немало пожил-пережил, а пожить бы
еще, вздохнул Грушин, неодобрительно глядя на выглянувшее из-за крыш солнце
-- снова будет долгий, пустой день.
И услышал Господь. Прищурил Ксаверий Феофилактович дальнозоркие глаза
на немощеную улицу -- вроде коляска пылит со стороны Пятницкой. Седоков
двое: один при галстуке, второй, низенький, в чем-то зеленом. Кто бы это с
утра пораньше?
После непременных объятий, поцелуев и расспросов, на которые Грушин
отвечал крайне пространно, а Фандорин крайне коротко, перешли к делу. В