77 >

если б и была, вряд ли он сейчас оценил бы срочность дела.
     Злясь от бессилия, Фандорин прослушал  трогательную речь преосвященного
Амвросия,   толковавшего  о  неисповедимости  путей  Господних.  Бледный  от
волнения  кадетик   продекламировал  звонким  голосом  длинную  стихотворную
эпитафию, которая заканчивалась словами:

     И не его ль кичливый враг
     Как грома Божия боялся?
     Пускай теперь он тлен и прах,
     Но дух героя в нас остался!

     Все  вокруг  снова,  уж  не  в первый  и не  второй  раз, прослезились.
Зашаркали,  полезли  за  носовыми  платками.  Церемония   разворачивалась  с
подобающей случаю неспешностью.
     А время между тем уходило.
     * * *
     Минувшей ночью Фандорину открылись новые  обстоятельства, представившие
дело   в  совершенно  ином  свете.  Ночная  гостья,  которую  непривычный  к
европейскому  канону слуга  счел немолодой  и некрасивой,  а его  склонный к
романтизму    господин    --    интригующей    и    прекрасной,    оказалась
преподавательницей  минской  женской   гимназии  Екатериной   Александровной
Головиной. Несмотря  на хрупкую  конституцию  и  явно  расстроенные чувства,
Екатерина  Александровна   выражалась  с  несвойственной  для  гимназических
учительниц решительностью и прямотой -- то ли от природы была  такова, то ли
горе ожесточило.
     --  Господин  Фандорин, -- начала она, с нарочитой ясностью выговаривая
каждый  слог, --  я  сразу  должна  объяснить  вам,  какого  рода  отношения
связывали  меня с... с... покойным. -- Это  слово ей  никак не давалось.  По
высокому, чистому  лбу пролегла страдальческая линия,  но голос  не дрогнул.
Спартанка,  подумал  Эраст Петрович.  Как есть  спартанка. --  Иначе  вы  не
поймете, почему я знаю то, что не  было известно никому другому, в том числе
ближайшим помощникам Михаила Дмитриевича. Мы с Мишелем любили друг друга. --
Госпожа  Головина   испытующе  посмотрела   на   Фандорина  и,  очевидно  не
удовлетворенная  вежливо-внимательным  выражением  его  лица,  сочла  нужным

Следующая

77 >