Борис Акунин. Смерть Ахиллеса -
76 >
белоснежного Баязета, знаменитого Соболевского ахалтекинца. А далее
маршировал замедленным шагом почетный караул, несли еще венки, поскромнее, и
шли с обнаженными головами важнейшие гости -- сановники, генералы, гласные
городской Думы, денежные тузы. Величественное было зрелище, даже и сравнить
не с чем.
Июньское солнце словно устыдилось своей неуместной лучезарности и
укрылось за тучами, день посерел, и, когда процессия достигла Красных Ворот,
где всхлипывала и крестилась стотысячная толпа, заморосил мелкий, плаксивый
дождик. Природа пришла в гармонию с настроением общества.
Фандорин продирался через густую толпу, пытаясь разыскать
обер-полицеймейстера. В восьмом часу, ни свет ни заря, явился к генералу
домой, на Тверской бульвар, да опоздал -- сказали, что его
превосходительство уже отбыл к Дюссо. Шутка ли -- такой день, такая
ответственность. И все на нем, на Евгении Осиповиче.
Далее потянулась череда невезения. У выхода из гостиницы "Дюссо"
жандармский капитан сказал Эрасту Петровичу, что генерал "вот только сию
минуту был и ускакал в управление". В управлении на Малой Никитской
Караченцева тоже не оказалось -- умчался наводить порядок перед храмом, где
грозила начаться давка.
Решить неотложную, жизненно важную проблему мог бы генерал-губернатор.
Того и искать не надо было -- вон он, отовсюду виден: сидит бронзовой
конногвардейской посадкой на сером в яблоках жеребце, возглавляет траурную
процессию. Поди-ка к нему подступись.
В церкви Трех Святителей, куда Фандорин проник лишь благодаря кстати
подвернувшемуся Князеву секретарю, дела обстояли не лучше. Использовав науку
"крадущихся", Эраст Петрович протиснулся чуть ли не к самому фобу, но дальше
спины смыкались сплошной стеной. Владимир Андреевич стоял рядом с великим
князем и герцогом Лихтенбургским торжественный, припомаженный, со старческой
слезой в выпученных глазах. Поговорить с ним не было никакой возможности, а