52 >

что препятствий не возникнет.
     Герцог  искоса   взглянул  на  жену,   утиравшую   неиссякаемые  слезы.
Вполголоса сказал:
     --  Видите  ли,  князь, император пошев  навстречу  пожеваниям  семьи и
позволив хоронить Мишеля по-семейному, в рязанском имении.
     Владимир  Андреевич  с   чуть  излишней,  как   показалось   Фандорину,
поспешностью подхватил:
     --  И  правильно,  так оно человечней, без помпы-то. Какой человек был,
просто душа-человек.
     Вот   этого  говорить  не  следовало.  Начавшая  успокаиваться  графиня
разрыдалась  пуще прежнего. Губернатор  часто  заморгал,  вынул  преогромный
платок,   по-отечески   вытер   Зинаиде   Дмитриевне   лицо,   после   чего,
расчувствовавшись, шумно в него высморкался. Евгений  Максимилианович взирал
на славянскую несдержанность чувств с некоторой растерянностью.
     --  Что  же это, Влади...  Владимир Андре...евич. -- Графиня припала  к
выпяченной  корсетом  груди князя.  --  Ведь  он меня  только  на  шесть лет
старше...  У-у-у,  --  вырвалось  у   нее  не  аристократическое,  а  вполне
простонародное, бабье завывание, и Долгорукой совсем скис.
     -- Голубчик,  -- гнусавым от  переживаний голосом  указал  он Фандорину
поверх  русого затылка Зинаиды  Дмитриевны.  -- Вы  того...  Вы поезжайте. Я
побуду  тут.  Езжайте  себе с Фролом,  езжайте. Карета пусть  после  за мной
вернется.  А вы поговорите там  с Евгением Осиповичем. Сами решайте. Видите,
какие дела-то...
     Всю обратную  дорогу Фрол Григорьевич жаловался на  интриганов (которых
называл "антрегантами") и казнокрадов.
     -- Ведь что делают,  ироды! Кажная тля норовит свой кусок урвать! Хочет
торговый человек лавку открыть  --  к примеру, портками плисовыми торговать.
Вроде бы чего проще? Плати городскую подать  пятнадцать целковых, да торгуй.
Ан нет!  Околоточному дай, акцизному  дай, врачу санитарному дай! И все мимо
казны!  А портки -- им красная цена  рупь с полтиной -- уж по трешнице идут.
Не Москва, а чистые жунгли.
     -- Что? -- не понял Фандорин.

Следующая

52 >