Борис Акунин. Смерть Ахиллеса -
41 >
минут будет ровно. Уж не ждет ли госпожа Ванда посетителя, и как раз в
десять? Не этим ли обстоятельством вызвана такая покладистость и
откровенность? Фандорин колебался. С одной стороны, интересно было узнать,
кого дожидается хозяйка в такой не ранний час. С другой стороны, Эраста
Петровича с детства приучили не навязывать своего общества дамам.
Воспитанный человек, тем более уже получив то, за чем пришел, в подобной
ситуации откланивается и уходит. Как быть?
Колебания разрешило такое здравое соображение: если дотянуть до десяти
и дождаться гостя, то увидеть его, предположим, увидишь, но вот разговора
при Эрасте Петровиче, увы, не состоится. А послушать, о чем будет разговор,
ужасно хотелось.
Посему Эраст Петрович встал, поблагодарил за откровенность и
распрощался, чем доставил мадемуазель Ванде явное облегчение. Однако, выйдя
из дверей флигеля, Фандорин не зашагал через двор, а остановился, как бы
отряхивая соринку с плеча и оглянулся на окна -- не смотрит ли Ванда вслед.
Не смотрела. Что естественно -- всякая нормальная женщина, от которой только
что ушел один гость и вот-вот придет другой, бросится не к окну, а к
зеркалу.
На всякий случая оглянувшись еще и на освещенные окна номеров, Эраст
Петрович поставил ногу на бордюр стены, потом ловко оперся о скос
подоконника, подтянулся, и мгновение спустя оказался над окном вандиной
спальни-гостиной, полуулегшись на горизонтальный выступ, что венчал верхний
окаем окна. Боком молодой человек пристроился на узком карнизе, ногой уперся
в бюст одной кариатиды, рукой ухватился за крепкую шею другой. Немного
поворочался и застыл, то есть, согласно науке японских ниндзя, "крадущихся",
превратился в камень, воду, траву. Растворился в ландшафте. В стратегическом
смысле позиция была идеальная: со двора Фандорина было не видно -- темно, да
и тень от балкона обеспечивала дополнительное прикрытие; из комнаты тем
более. А сам он видел весь двор и через раскрытое по летнему времени окно