Борис Акунин. Смерть Ахиллеса -
4 >
красавчик, беспрестанно вертясь на кожаном сиденье пролетки. -- Прямо не
узнать. Мостовая вся булыжная, не то что в Токио. Сколько чистой публики!
Смотри, это конка, она по маршруту ходит. И дама наверху, на империале! А
прежде дам наверх не пускали -- неприлично.
-- Почему, господин? -- спросил Маса, которого полностью звали Масахиро
Сибата.
-- Ну как же, чтоб с нижней площадки не подглядывали, когда дама по
лесенке поднимается.
-- Европейские глупости и варварство, -- пожал плечами слуга. -- А я
вам, господин, вот что скажу. Как только прибудем на постоялый двор, надо
будет поскорей куртизанку вызвать к вам, и чтоб непременно первого разряда.
А мне можно третьего. Тут хорошие женщины. Высокие, толстые. Гораздо лучше
японок.
-- Отстань ты со своей ерундой, -- рассердился молодой человек. --
Слушать противно.
Японец неодобрительно покачал головой:
-- Ну сколько можно печалиться по Мидори-сан? Вздыхать из-за женщины,
которую никогда больше не увидишь -- пустое занятие.
Но его хозяин все-таки вздохнул, а потом еще раз и, видно, чтобы
отвлечься от грустных мыслей, спросил у кучера (как раз проезжали Страстной
монастырь):
-- А кому это на б-бульваре памятник поставили? Неужто лорду Байрону?
-- Пушкин это, Александр Сергеич, -- укоризненно обернулся возница.
Молодой человек покраснел и опять залопотал что-то по-ненашему, обращаясь к
косоглазому коротышке. Извозчик разобрал только трижды повторенное слово
"Пусикин".
Гостиница "Дюссо" содержалась на манер самых лучших парижских -- с
ливрейным швейцаром у парадного подъезда, с просторным вестибюлем, где в
кадках росли азалии и магнолии, с собственным рестораном. Пассажир с
петербургского поезда снял хороший шестирублевый нумер с окнами на
Театральный проезд, записался в книге коллежским асессором Эрастом
Петровичем Фандориным и с любопытством подошел к большой черной доске, на
которой по европейскому обыкновению были мелом написаны имена постояльцев.