10 >

     На   лбу   у   князя   прорезалась  одна  особенно   глубокая  морщина,
свидетельствовавшая о  крайней  степени  задумчивости. Главная мысль  у  его
сиятельства  была  сейчас  такая:  "А не камарилья ли тебя подослала,  милый
юноша? Не под меня ли копать? Очень похоже на то. Мало мне Караченцева".
     А жалостливый взгляд  обер-полицеймейстера был  вызван обстоятельствами
иного  рода.  В  кармане  у  Евгения  Осиповича  лежало  письмо  от  прямого
начальника -- директора департамента государственной полиции Плевако. Старый
друг  и покровитель  Вячеслав  Константинович  писал приватным  образом, что
Фандорин -- человечек  толковый  и заслуженный,  в  свое  время  пользовался
доверием покойного  государя и  в особенности бывшего шефа жандармов, однако
за годы заграничной службы от большой политики отстал и услан  в Москву, ибо
в  столице применения ему не сыскалось. Евгению Осиповичу молодой человек на
первый  взгляд  показался  симпатичным  --  остроглазый  такой,  держится  с
достоинством. Не  знает, бедняга, что высшие сферы на  нем поставили  крест.
Приписали к  старой калоше, вскорости предназначенной  на помойку. Такие вот
думы были у генерала Караченцева.
     А  о  чем думал Петр  Парменович  Хуртинский  --  бог  весть. Больно уж
таинственного хода мысли был мужчина.
     Немой   сцене  положило  конец  появление  нового  персонажа,  бесшумно
выплывшего  откуда-то из внутренних  губернаторских покоев. Это  был высокий
тощий  старик  в  потертой ливрее с  лысым блестящим  черепом и  лоснящимися
расчесанными  бакенбардами.  В  руках  старик  держал  серебряный  поднос  с
какими-то склянками и стаканчиками.
     -- Ваше сиятельство, -- сварливо сказал ливрейный.
     -- Пора от запора отвар кушать. Сами потом жаловаться станете, что Фрол
не заставил.  Забыли,  как  вчера-то кряхтели да плакались?  То-то.  Нут-ко,
ротик  раскройте.  Такой же  тиран,  как  мой Маса,  подумал  Фандорин, хотя
обличья прямо противоположного. И что за порода этакая на нашу голову!

Следующая

10 >