Борис Акунин. Алтын-Толобас -
96 >
ругательстве, не в пример прочим умениям, московиты оказались изобретательны
и тонки. Причина тому, по разумению Корнелиуса, опять была в чрезмерной
строгости законов. За матерный лай власть карала сурово. По торжищам и
площадям ходили особые потайные люди из числа полицейских, по-русски --
земских ярыжек, держали ухо востро. Как заслышат где недозволенную брань,
кто про кровосмесительное подло кричит, ярыжки такого сразу хватают и тащат
на расправу. Только эта мера плохо помогает -- от нее ругаются еще
витиеватей и злее. Да и сами блюстители благонравия, когда ругателя за
волосы в Земской приказ волокут, так бранятся, что непривычные люди, из
приезжих, обмирают и творят крестное знамение.
Доскональное знание московского речевого похабства нужно было не только
для воинской службы, но и для успеха Диспозиции. Поэтому лаяться Корнелиус
выучился так убедительно, что бывалые кукуйцы только крякали, а Стешка
иногда краснела, иногда смеялась. Погодите, грозился про себя фон Дорн, то
ли еще будет. Так выучусь на вашем варварском наречии изъясняться, что никто
по разговору за немца не признает.
По правде сказать, и туземную любовницу поручик завел себе неспроста, с
умыслом. На его бравые усы и сахарные, толченым порошком чищенные зубы
заглядывались и служанка Лизхен из "Аиста", и вышивальщица Молли Дженкинс, а
он предпочел Стешку. Почему? Кроме прочих уже упомянутых резонов еще и
потому, что половина времени при свиданиях уходила на учение: как называется
вот это, как сказать вот то, да как правильно выговорить "pastszchenok".
По вечерам, наскакивая в конюшне на мешок с соломой и тыча в него из
разных позиций шпагой (эту экзерцицию необходимо проделывать ежедневно,
чтобы не утратить гибкости членов и сноровки), фон Дорн воображал, что разит
весь сонм подлых московитов, и говорил своим врагам так.
Вы думаете, что навеки схоронили меня в вашем гнусном болоте? Положили
в гроб, заколотили гвоздями и сверху присыпали сырой русской землей? Мы,