32 >

хорошо хоть вели себя тихо -- подаяния не клянчили и камнями не кидались.
     Впереди  показалась  давешняя лачуга, единственная на  всю деревню  при
трубе  и слюдяных оконцах  (в прочих  домах  малюсенькие окна были  затянуты
бычьими пузырями).  У крыльца  лежали  еще двое недвижных мужиков,  во дворе
стояло несколько повозок, на привязи топталось с полдюжины  лошадей. То, что
надо: корчма или постоялый двор.
     Корнелиус  въехал  за  ограду,  подождал,  не  выглянет  ли  слуга.  Не
выглянул. Тогда крикнул: "Эй! Эгей!" -- до пяти раз. Все равно никого. Вышел
было на крыльцо человек в одних портках, с медным крестом на голой груди, но
не  в помощь путнику. Постоял, покачался, да и ухнул по  ступенькам  головой
вниз. Из разбитого лба пропойцы натекла красная лужица.
     Здесь много пьют, сделал для себя вывод Корнелиус. Должно быть, сегодня
какой-нибудь праздник.
     Привязал  лошадей сам. Расседлал,  насыпал  своего овса (был  во  вьюке
кое-какой запасец). Каурая немного сбила левую  заднюю, надо бы  перековать.
Вороной был в порядке -- чудо, а не конь.
     Седельную сумку  взял  с собой, пистолеты  тоже,  мушкет повесил  через
плечо. За  вьюками  надо  будет поскорей прислать слугу, а  то  не  дай  Бог
утащат.
     Толкнул дощатую  дверь, оказался  в полутемном  сарае. Шибануло  в  нос
кислым,   гнилым,  тухлым.   Шведский  лейтенант  сказал  правду,  пахло  от
московитов не амброзией.
     Постоял на пороге,  привыкая  к сумраку.  Несколько  длинных столов, за
ними  молчаливые  --  нет,  не  молчаливые,  а  тихо  переговаривающиеся  --
бородатые  оборванцы.  Перед  ними  глиняные  кружки либо  квадратные  штофы
толстого  зеленого  стекла,  одни  побольше, другие  поменьше.  Пьют  часто,
запрокидывая  голову рывком.  Пальцами из  мисок  берут рубленую капусту.  В
дальнем углу стойка, за ней дремлет кабатчик.
     Капитан шагнул было в ту  сторону,  да  вдруг обмер,  захлопал глазами.
Возле  самой двери, на полу, сидела на коленях девчонка,  лет тринадцати,  в

Следующая

32 >