Аркадий Григорьевич Адамов. На свободное место -
16 >
недокуренную сигарету в стеклянной пепельнице.
- Ладно, - решается он. - Сейчас вспомним.
Леха морщит лоб и энергично скребет затылок.
- Значит, так, - говорит он. - Здоровущая церковь там недалеко. Видно
ее с того двора даже. Потом, вокзалы рядом. Вот в том дворе мы его...
вечером.
"Мы"! Леха впервые сказал "мы".
- Неужто пальнули? - пугается Илья Захарович.
- Еще чего, - самодовольно усмехается Леха. - Мы его - чик! И не
кашляй. А потом Чума камнем по лампочке. И тикать.
- Так, может, вы его не до смерти? - спрашиваю я и с трудом подавляю
даже малейшую нотку надежды в своем голосе.
- Все точно, - отвечает Леха. - Не дышал уже.
- Да ведь вы утекли, - настаиваю я.
- Вернулись потом. В сарай чей-то затащили. И за доски спрятали. Теперь
до весны, это точно, - словно сам себя успокаивая, говорит Леха.
- А сарай-то чей был? - продолжаю расспрашивать я.
- Хрен его знает. Мы петлю вывернули, а потом на место поставили. Так
что ничего они не нашли, брехня все, - убежденно заключает Леха.
И лениво тянется снова к сигаретам.
- А что, Леха, не страшно тебе было убивать, а? - спрашивает Илья
Захарович, и я вижу, как чуть заметно задрожали вдруг толстые Лехины пальцы,
в которых он уже зажал сигарету.
- Чего ж тут страшного? - храбрясь, отвечает он. - Чик и... готово.
- Много страшного, - вздыхает Илья Захарович. - Если в первый раз,
конечно. Человеческая жизнь, Леха, чего-нибудь стоит. Что твоя, что другого.
Как считаешь? Охота тебе, скажем, помереть?
- Кому ж охота?
- Ну вот. А ты говоришь, отнять ее нестрашно.
- Пьяный я был, - хмуро говорит Леха, отводя глаза и стараясь не
смотреть на свои руки.
Нет, совсем не спокойно у него на душе, мутно там, тошно и страшно, я
же вижу. И это больше, чем любые его слова, свидетельствует о том, что Леха
и в самом деле замешан в таком жутком преступлении, как убийство. И замешан,
оказывается, не один. Но мы, однако, ничего об этом убийстве не слышали.