Борис Акунин. Пиковый валет -
51 >
- Самоубийство - тяжкий грех, - заговорил агентик, прижимая руки к
груди и очень волнуясь. - Вы погубите свою душу и обречете Ариадну
Аркадьевну на вечные страдания. Ведь тут любовь, ваше превосходительство,
что уж поделаешь. Надобно простить. Надо по-христиански.
- Простить? - растерянно пролепетал несчастный камергер. -
По-христиански?
- Да! - горячо воскликнул мальчишка. - Я знаю, это тяжело, но потом у
вас будто камень с души упадет, вот увидите!
Момус потрясенно смахнул слезу.
- И вправду простить, все забыть... Пусть смеются, пусть презирают.
Браки заключаются на небесах. Увезу ее, мою душеньку. Спасу! Он молитвенно
возвел глаза к потолку, по щекам заструились качественные, крупные слезы -
был у Момуса и такой чудесный дар.
Камердинер вдруг оживился:
- Да-да, увозич, увозич домой, сафсем домой, - закивал он. - Очень
курасиво, очень брагародно. Зачем харакири, не нада харакири, не
по-фрисчиански!
Момус стоял, смежив веки и страдальчески сдвинув брови. Те двое, затаив
дыхание, ждали - какое чувство возьмет верх: уязвленное самолюбие или
благородство.
Победило благородство.
Решительно тряхнув головой, Момус объявил:
- Ну, так тому и быть. Уберег Господь от смертного греха. - Он сунул
шпажку обратно в ножны и размашисто перекрестился. - Спасибо тебе, добрый
человек, что не дал пропасть душе христианской.
Протянул заморышу руку, тот со слезами на глазах стиснул Момусу пальцы
и отпустил нескоро.
Японец нервно спросил:
- Везчи гаспадзя домой? Сафсем домой?
- Да-да, друг мой, - с благородной печалью кивнул Момус. - Я в карете.
Тащи туда ее вещи, платья, без... без... безделушки. - Голос его
дрогнул, плечи затряслись.
Камердинер с готовностью, будто боясь, что скорбный муж передумает,
кинулся набивать сундуки и чемоданы. Прыщавый, кряхтя, таскал поклажу во
двор. Момус снова прошелся по комнатам, полюбовался японскими гравюрками.