Борис Акунин. Страсть и долг -
5 >
как листья мяты. Гавриилу Львовичу вспомнилась картина Джона Эверетта
Миллеса "Осенние листья", и хотя Курятников знал, что любить прерафаэлитов -
признак неважного вкуса (как раз об этом на последней встрече в Кремле он
разговаривал с премьер-министром), но именно эта картина, на которой
изображены две загадочные девушки с пленительными и тревожными глазами, еще
с детства наполняла его душу неизъяснимым томлением.
Он сам подошел к сестрам-близнецам, никто его на аркане не тянул.
Завязался разговор. Одна назвалась Одиллией, другая Нормой. Ни фамилий, ни
места службы своих новых знакомых Гавриил Львович не узнал - постеснялся
спросить. Конечно, при его должности и почти неограниченных сыскных
возможностях ничего не стоило бы выяснить такие пустяки, но слежка за
дамами, да еще из личных видов, противоречила представлениям Курятникова о
чести.
И началось наваждение. Гавриилу Львовичу снилась то зеленоглазая
Одиллия, то синеокая Норма, а иногда - и это было всего сладостней - обе
сразу.
Развязался узел неожиданно.
Однажды, тому с полгода, секретарша принесла конверт. В нем - записка,
пахнущая духами "Кэнзо" (младшая дочь генерального прокурора, студентка
историко-филологического факультета РГГУ, пользовалась точно такими же). В
записке ни единого слова - только адрес, вразлет начертанный алой губной
помадой.
А слов было и не нужно. Гавриил Львович завернулся в плащ, надел
широкополую шляпу и один, без свиты, даже без телохранителей, что было
чистейшим безумием, вышел на окутанную сизыми сумерками Большую Дмитровку.
По дороге терзался догадкой: которая? То хотелось, чтобы это непременно
оказалась Норма, а потом вдруг начинал шептать: "Одиллия, Одиллия, Одиллия".
Дверь открылась навстречу сама собой, когда палец в желтой лайковой
перчатке еще только тянулся к звонку.
За распахнутыми створками чернел благоуханный мрак. "Иногда я жду
тебя", - чарующе выпевал голос Алсу, любимой певицы действительного тайного