Борис Акунин. Турецкий гамбит -
67 >
Варей ухаживало сразу столько поклонников, да каких поклонников! Не чета
давешним железнодорожным попутчикам или золотушным петербургским студентам.
Пошлая бабья натура, сколько ее в себе ни дави, пролезала из глупого,
тщеславного сердца сорной травой. Нехорошо.
Вот и утром 18 июля, в день важный и примечательный, о чем позже, Варя
проснулась с улыбкой. Даже еще не проснулась - только ощутила сквозь
зажмуренные веки солнечный свет, только сладко потянулась, и сразу стало
радостно, празднично, весело. Это уже потом, когда вслед за телом проснулся
разум, вспомнилось про Петю и про войну. Варя усилием воли заставила себя
нахмуриться и не думать о грустном, но в непослушную спросонья голову лезло
совсем другое, в духе Агафьи Тихоновны: если б к Петиной преданности
прибавить соболевскую славу, да зуровскую бесшабашность, да таланты Шарля,
да фандоринский прищуренный взгляд... Хотя нет, Эраст Петрович сюда не
подходил, ибо к поклонникам, даже с натяжкой, причислить его было нельзя.
С титулярным советником выходило как-то неясно. Помощницей Варя
по-прежнему числилась у него чисто номинально. В свои секреты Фандорин ее не
посвящал, а между тем какие-то дела у него были и, похоже, что не
пустяковые. Он то надолго исчезал, то, наоборот, безвылазно сидел в палатке,
и к нему наведывались какие-то болгарские мужики в пахучих бараньих шапках.
Верно, из Плевны, догадывалась Варя, но из гордости ни о чем не спрашивала.
Эка невидаль - плевненские жители в русском лагере появлялись не так уж
редко. Даже у Маклафлина был собственный информант, сообщавший
корреспонденту уникальные сведения о жизни турецкого гарнизона. Правда, с
русским командованием ирландец этими знаниями не делился, напирая на
"журналистский этос", зато читатели "Дейли ньюс" знали и про распорядок дня
Осман-паши, и про мощные редуты, которыми не по дням, а по часам обрастал
осажденный город.
Но и в Западном отряде русской армии на сей раз к битве готовились