Борис Акунин. Турецкий гамбит -
56 >
стаканом в рот не попадал. А потом ничего, отпустило.
- А с-сюда откуда?
- Это, брат Эразм, долгая история.
Гусар обвел взглядом завсегдатаев клуба, посматривавших на него с явным
любопытством, и сказал:
- Не тушуйтесь, господа, подходите. Я тут Эразму свою шахерезаду
рассказываю.
- Одиссею, - вполголоса поправил Эраст Петрович, ретируясь за спину
полковника Лукана.
- Одиссея - это когда в Греции, а у меня была именно что шахерезада. -
Зуров выдержал аппетитную паузу и приступил к повествованию. - Итак,
господа, в результате некоторых обстоятельств, про которые известно только
мне и Фандорину, я оказался в Неаполе, на совершеннейшей мели. Занял у
русского консула пятьсот рублей - больше, сквалыга, не дал - и поплыл морем
в Одессу. Но по дороге бес меня попутал соорудить банчок с капитаном и
штурманом. Обчистили, шельмы, до копейки. Я, натурально, заявил протест,
нанес некоторый ущерб корабельному имуществу и в Константинополе был
выкинут... то есть я хочу сказать, высажен на берег - без денег, без вещей и
даже без шляпы. А зима, господа. Хоть и турецкая, но все равно холодно.
Делать нечего, отправился в наше посольство. Прорвался через все препоны к
самому послу, Николаю Павловичу Гнатьеву. Душевный человек. Денег, говорит,
одолжить не могу, ибо принципиальный противник всяческих одалживаний, но
если угодно, граф, могу взять к себе адъютантом - мне храбрые офицеры нужны.
В этом случае получите подъемные и все прочее. Ну я и стал адъютантом.
- У самого Гнатьева? - покачал головой Соболев. - Видно, хитрая лиса
усмотрела в вас что-то особенное.
Зуров скромно развел руками и продолжил:
- В первый же день новой службы я вызвал международный конфликт и обмен
дипломатическими нотами. Николай Павлович отправил меня с запросом к
известному русоненавистнику и святоше Расану Хайрулле - это главный турецкий
поп, вроде папы римского.
- Шейх-уль-ислам, - уточнил строчивший в блокноте Маклафлин. - Болше