Борис Акунин. Пелагия и черный монах -
98 >
постаревший, он сказал доверенным советчикам:
- Это все мои гордость и самоуверенность. Никого не послушал, решил
по-своему, да не единожды - дважды. Сначала Алешу погубил, теперь вот
Лагранжа. И что самое невыносимое - обрек на поругание даже не бренные их
тела, а бессмертные души. У первого душа сражена тяжким недугом, второй же
свою и вовсе истребил. Это во стократ хуже, чем просто смерть... Ошибся я,
жестоко ошибся. Думал, что человек военный по своей прямолинейности и
отсутствию фантазии не может быть подвержен духовному отчаянию и
мистическому ужасу. Да не учел, что люди такого склада, когда сталкиваются с
явлением, нарушающим всю их простую и ясную картину мира, не гнутся, а
ломаются. Тысячу раз права была ты, дочь моя, когда толковала мне про
Гордиев узел. Видно, наш полковник увидел узел, развязать который ему было
не под силу. Отступиться гонор не позволил, вот и рубанул по головоломному
узлу сплеча. А имя сему Гордиеву узлу - Божий мир...
Здесь преосвященный не выдержал, заплакал, а поскольку по крепости
характера к рыданиям расположения не имел и даже был вовсе лишен слезного
дара, то вышло у него нечто неблагообразное: сначала глухой стон с горловым
хрипением, потом продолжительное сморкание в платок. Но сама неумелость
этого плача по загубленной душе подействовала на присутствующих сильнее
любых всхлипов: Матвей Бенционович заморгал и тоже вытащил преогромный
платок, а сестра Пелагия с лихвой искупила мужскую скаредность на
слезоистечение - немедленно залилась реветь в три ручья.
Первым вернулся к твердости епископ.
- За душу Феликса Станиславовича буду молиться. Один, у себя в
молельне. В церквах за самоубийцу просить нельзя. Хоть он и сам Бога
отринул, так что прощения ему не будет, а все равно доброго поминовения
достоин.
- Нет прощения? - всхлипнула Пелагия. - Ни одному из самоубийц?
Никогда-никогда, даже через тысячу лет? Вы, владыко, это доподлинно знаете?