Борис Акунин. Пелагия и черный монах -
83 >
медицинского прецедента. Непонятно, как подступиться к лечению. А время
уходит, драгоценное время. Долго он так не протянет...
Наконец-то разговор пошел о деле.
- Что он вам рассказал о событиях той ночи? - спросил полковник и вынул
блокнот. Доктор пожал плечами:
- Ничего. Ровным счетом ничего. Не в таком был состоянии, чтоб
рассказывать.
Я ему несимпатичен, мысленно констатировал Лагранж, и до такой степени,
что не желает нужным это скрывать. Ничего, голубчик, фактики ты мне все
равно изложишь, никуда не денешься.
Вслух говорить ничего не стал, лишь выразительно постучал карандашом по
бумаге: мол, продолжайте, слушаю.
- В прошлый вторник, то есть ровно неделю назад, на рассвете меня
разбудил привратник. В дом ломился ваш "племянник", всклокоченный,
расцарапанный, с выпученными глазами и совершенно голый.
- Как так? - не поверил Феликс Станиславович. - Совсем голый? И по
острову так шел?
- Голее не бывает. Повторял все время одно и то же: "Credo, Domine,
credo!" Поскольку он уже бывал у меня прежде, когда...
Знаю, знаю, нетерпеливо покивал полковник, дальше.
- Ах, даже так? - Доктор почесал переносицу. - Хм, значит, о первом
своем визите он вам доложить успел... В общем, видя, в каком он состоянии, я
велел пустить в дом. Какой там! Кричит, вырывается, двое санитаров в
прихожую затащить не смогли. Попробовали накинуть одеяло - ведь холодно - то
же самое: бьется, срывает с себя. Сгоряча надели смирительную рубашку, но
тут у него такие конвульсии начались, что я велел снять. Я вообще противник
насильственных способов лечения. Не сразу, совсем не сразу я понял...
Донат Саввич снял очки, не спеша протер стеклышки и только после этого
продолжил свой рассказ.
- М-да, так вот. Не сразу я понял, что имею дело с небывало острым
случаем клаустрофобии, когда больной не только боится любых помещений, но
даже не выносит никакой одежды... Говорю вам, очень редкий случай, я такого