Борис Акунин. Пелагия и черный монах -
64 >
понять про себя что-то самое главное. Я потому и поехала одна - чтобы
молчать и слушать. И еще вымолить у Господа прощение за все вольные и
невольные прегрешения. Вы меня понимате?
Полковник выразительно поднял брови: о да!
Час спустя они прогуливались по палубе, и, прикрывая спутницу от
свежего ветра, Лагранж свел дистанцию меж своим мужественным плечом и
хрупким плечиком Натальи Генриховны до несущественной.
Когда "Святой Василиск" вышел из горла бухты на черный простор, ветер
вдруг сделался резок, в борт принялись шлепать сердитые белозубые волны, и
полковнику пришлось то и дело подхватывать даму за талию, причем каждый
следующий раз его рука задерживалась на упругом боку чуть дольше.
Матросы-монахи в поддернутых подрясниках бегали по палубе, укрепляя
расплясавшиеся спасательные шлюпки, и привычной скороговоркой бормотали
молитву. На мостике виднелась массивная фигура капитана, тоже в рясе, но при
кожаной фуражке и с широким кожаным поясом поперек чресел. Капитан кричал в
рупор хриплым басом:
- Порфирий, елей те в глотку! Два шлага зашпиль!
На корме, где меньше неистовствовал ветер, гуляющие остановились.
Окинув взором бескрайние бурные воды и низко придвинувшееся черно-серое
небо, Наталья Генриховна содрогнулась:
- Боже, как страшно! Словно мы провалились в дыру меж временем и
пространством!
Лагранж понял: пора начинать атаку по всему фронту. Оробевшая женщина -
все равно что дрогнувший под картечью неприятель.
Провел наступление блестяще. Сказал, перейдя на низкий, подрагивающий
баритон:
- В сущности я чудовищно одинок. А так, знаете, иногда хочется
понимания, тепла и... ласки, да-да, самой обыкновенной человеческой ласки.
Опустил лоб на плечо даме, для чего пришлось слегка согнуть колени,
тяжко вздохнул.
- Я... Я отправилась в Арарат не затем, - смятенно прошептала Наталья
Генриховна, словно бы отталкивая его голову, по в то же время перебирая