Борис Акунин. Пелагия и черный монах -
63 >
подглядывающего господина, ее бровки взметнулись кверху, а губки
шевельнулись - надо полагать, она воскликнула "ах!" или еще что-нибудь в том
же смысле.
Красивый мужчина нисколько не смутился, а галантно приподнял кепи и
поклонился. Дама вновь бесшумно задвигала губами, теперь уже более
продолжительно, но значение неслышных снаружи слов опять угадывалось без
труда: "Что вам угодно, сударь?"
Вместо того чтоб ответить или, еще лучше, удалиться, пассажир
требовательно постучал костяшками пальцев по стеклу. Когда же
заинтригованная путешественница приспустила раму, сказал ясным и звучным
голосом:
- Феликс Станиславович Лагранж. Простите за прямоту, мадам, я ведь
солдат, но при взгляде на вас у меня возникло ощущение, будто кроме нас на
этом корабле никого больше нет. Лишь вы да я, а больше ни души. Ну не
странно ли?
Дама вспыхнула и хотела молча закрыть раму обратно, но, повнимательней
взглянув на приятное лицо солдата и в особенности на его круглые, до
чрезвычайности сосредоточенные глаза, вдруг как бы задумалась, и момент
проявить непреклонность был упущен.
Вскоре полковник и его новая знакомая уже сидели в салоне среди
паломников (все сплошь исключительно приличная публика), пили крюшон и
разговаривали.
Собственно говорила главным образом Наталья Генриховна (так звали
даму), полицмейстер же рта почти не раскрывал, потому что на первой стадии
знакомства это лишнее - только загадочно улыбался в душистые усы и обожал
собеседницу взглядом.
Порозовевшая дама, жена петербургского газетного издателя,
рассказывала, что, устав от суетной столичной жизни, решила омыться душой,
для чего и отправилась на священный остров.
- Знаете, Феликс Станиславович, в жизни вдруг наступает миг, когда
чувствуешь, что так более продолжаться не может, - откровенничала Наталья
Генриховна. - Нужно остановиться, оглянуться вокруг, прислушаться к тишине и