Борис Акунин. Пелагия и черный монах -
50 >
Никого там не было, никого и ничего, это несомненно. Но стоило луне
пробиться сквозь легкие облака, как на воде появился уже знакомый мне
призрак, который почти сразу же окутался ослепительным сиянием.
Голоса на сей раз я не услышал, потому что мой киник - он как раз
собирался отправить в рот шоколадную бонбошку - заорал диким голосом и с
неожиданным проворством бросился бежать. Я не поспевал за ним (да-да, едва
по коже разлился тот самый омерзительный могильный холод, как я утратил всю
свою решимость) и, верно, не догнал бы до самой городской окраины, если бы
на середине пути Кубовский вдруг не повалился ничком. Я присел над ним и
увидел, что он хрипит, закатывает глаза, намерения вскочить и бежать дальше
не проявляет...
Он умер. Не там, на дороге, а уже утром, в монастырском лазарете.
Излияние крови в мозг. Иными словами, к присяжному поверенному явился тот
самый господин Кондратий, о котором предупреждал фиолетовый Фауст.
Как по-вашему, владыко, кто убил бедного обжору - я или Черный Монах?
Даже если и он, то все равно я получаюсь соучастник.
Прямо из лазарета, когда милосердные братья (бородатые, в белых халатах
поверх черных ряс) унесли покойника на ледник, я отправился в лечебницу
доктора Коровина и, хоть час был ранний, потребовал немедленной встречи со
светилом нервно-психических болезней. Сначала ни в какую не хотели пускать
без рекомендаций, но вы меня знаете: если нужно, я в игольное ушко пролезу.
У меня имелось к светилу два вопроса. Первый: возможна ли групповая
зрительно-слуховая галлюцинация? Второй: не сошел ли я с ума?
Коровин сначала озаботился вторым вопросом и ответил на него не ранее,
чем через час. Задавал мне вопросы про папеньку, маменьку и прочих пращуров
вплоть до прадедушки Пантелеймона Ленточкина, скончавшегося от белой
горячки. Потом светил мне в зрачки, стучал молотком по суставам и заставлял
рисовать геометрические фигуры. В конце концов объявил: "Вы совершенно