Борис Акунин. Пелагия и черный монах -
42 >
никакой возможности. "Да, - отвечаю, - это роман "Бесы". Не читали?" Тут он
весь прямо задрожал, препотешно задергал щекой. "Нет, - говорит, - не читал,
но много про него слышал. Здесь на острове есть библиотека и книжный
магазин, но архимандрит светских книг продавать не благословляет. Он,
конечно, по-своему совершенно прав, но так не хватает хороших романов и
новых пьес".
Слово за слово, разговорились. Он присел за мой стол и вскоре уже
рассказывал историю своей жизни, довольно необычную. Звать его Лев
Николаевич, и по всему видно, что человечек славный, мухи не обидит и ни о
ком дурного не скажет. Я сам-то, как вы знаете, не таков и постников не
люблю, но этот самый Лев Николаевич меня чем-то расположил.
Он сразу и честно признался, что прежде жил в коровинской больнице,
куда был привезен из Санкт-Петербурга в тяжелейшем, почти невменяемом
состоянии после каких-то ужасных потрясений, воспоминания о которых
полностью истерлись из его памяти. Доктор говорит, что так оно и к лучшему,
нечего старое ворошить, а надобно строить жизнь заново. Теперь Лев
Николаевич совсем выздоровел, но уезжать с Ханаана не хочет. И к Коровину
привязался, и мира боится. Так и сказал: "Мира боюсь - не подломил бы опять.
А здесь тихо, покойно, Божья красота и все люди очень хорошие. Чтоб на
большой земле жить, нужно силу иметь - такую силу, с которой можно всю
тяжесть мира на себя принять и не согнуться. Велик тот, кто может повторить
за Иисусом: "Иго мое благо, и бремя мое легко есть". Но сказано ведь и так:
"Не должно возлагать на слабого бремена неудобоносимые". Я слаб, мне лучше
жить на острове". Он вообще типаж оригинальный, этот бывший петербуржец. Вот
бы вам с ним потолковать, вы бы друг другу понравились. А рассказываю я вам
про Льва Николаевича потому, что "Бесы" ваши теперь у него. Так и не узнаю,
чем там у Верхо-венского заговор закончился. Жалко, конечно, но больно жадно
Лев Николаевич на книжку смотрел - видно было, что хочет попросить, да не