20 >

вовсе не разругались. Поэтому конец  спора о суеверии мы опустим и  перейдем
сразу  к  его  практическому  завершению,  произошедшему  уже не в  судебном
архиве, а на епископском подворье, во время праздничного чаепития.


x x x

     На  чаепитие,  устроенное  назавтра  в   честь  благополучного   исхода
судебного процесса, преосвященный позвал  кроме сестры Пелагии еще одного из
своих  духовных  чад,  товарища  окружного   прокурора  Матвея  Бенционовича
Бердичевского,  также причастного к состоявшемуся триумфу справедливости. На
столе  рядом с самоваром стояла бутылка  кагора,  а уж сластей было истинное
изобилие:  и пряники,  и цукаты, и всякие  варенья,  и непременные  яблочные
зефирки, до которых владыка был великий любитель.
     Сидели  в  трапезной,  где на  стенах висели  копии  с  двух любимейших
Митрофанием  икон:  чудотворной  "Умягчение  злых  сердец"  и  малоизвестной
"Лобзание  Христа  Спасителя   Иудой",  великолепно  написанных,  в  дорогих
серебряных  окладах.  Поместил их  тут  преосвященный не просто  так,  а  со
значением - в напоминание себе  о главном в христианской вере: всепрощении и
приятии Господом любой,  даже самой  подлой души,  потому что нет таких душ,
для  которых  не существует  совсем никакой  надежды на спасение. Об этом, в
особенности о всепрощении, архиерей в силу страстности характера был склонен
забывать, знал за собой этот грех и стремился преодолеть.
     Поговорили  об  окончившемся процессе, вспоминая разные его повороты  и
перипетии, потом о грядущем прибавлении в семействе Бердичевского -  будущий
отец беспокоился из-за  того, что ребенок выйдет  по  счету  тринадцатым,  а
владыка над юристом  посмеивался:  мол,  из  вас, выкрестов-неофитов,  вечно
самые  мракобесы  получаются,  и  корил  Матвея  Бенционовича  за  суеверие,
постыдное для просвещенного человека.
     Отсюда, от  суеверия, беседа естественным образом повернула  на Черного
Монаха.  Следует отметить, что первым об этом таинственном явлении заговорил

Следующая

20 >