Борис Акунин. Пелагия и черный монах -
14 >
проникновенный, и каждое слово ясно слышно: "Иди. Скажи всем". Я повернулся
к озеру, и стало мне до того ужасно, что уронил я и лампу, и травосборную
суму. Над водою - образ смутный, узкий, будто на камне кто стоит. Только
никакого камня там нет. Вдруг... вдруг сияние неземное, яркое, много ярче,
чем от газовых лампад, что у нас в Ново-Арарате нынче на улицах горят. И тут
уж предстал он предо мною во всей очевидности. Черный, в рясе, за спиною
свет разливается, и стоит прямо на хляби - волна мелкая под ногами плещется.
"Иди, - речет. - Скажи. Быть пусту". Молвил и перстом на Окольний остров
показал. А после шагнул ко мне прямо по воде - и раз, и другой, и третий.
Закричал я, руками замахал, поворотился и побежал что было мочи..."
Монах завсхлипывал, вытер нос рукавом. Пелагия вздохнула, погладила
страдальца по голове, и от этого Антипа совсем расклеился.
- Побежал к отцу архимандриту, а он лается грубобранными словами - не
верит, - плачущим голосом стал жаловаться он. - Посадил в скудную, под
замок, на воду и корки. Четыре дни там сидел, трясся и целоденно молился,
вся внутренняя ссохлась. Вышел - шатаюсь. А мне уж от высокопреподобного
новое послушание уготовлено: из Ханаана на Укатай, самый дальний остров,
плыть и впредь там состоять, при гадючьем питомнике.
- Зачем это - гадючий питомник? - удивился Митрофаний.
- А это архимандрита доктор Коровин надоумил, Донат Саввич. Хитрого ума
мужчина, высокопреподобный его слушает. Сказал, гадючий яд нынче у немцев в
цене, вот мы теперь аспидов и разводим. Яд из ихних мерзких пастей давим и в
немецкую землю шлем. Тьфу! - Антипа перекрестил рот, чтоб не оскверниться
злым плеванием, и полез рукой за пазуху. - Только опытнейшие и богомудрейшие
из старцев, тайно собравшись, приговорили мне на Укатай не ехать, а
самовольно бежать из Арарата к вашему преосвященству и все, что видел и
слышал, донести. И письмо мне с собою дали. Вот.
Владыка, насупившись, взял серый листок, нацепил пенсне, стал читать.