Борис Акунин. Коронация, или Последний из романов -
86 >
сызмальства взят к господам в услужение, понравился смышленостью и
расторопностью, так что со временем стали его отличать: чисто одевали, к
черной работе не допускали, выучили грамоте. Состоял он при юном барине
вроде товарища по играм. И книжек начитался, и манер каких-никаких набрался,
даже по-французски сколько-то выучился, а хуже всего то, что застеснялся
своего холопства. Верно, от этого и стал заглядываться на барышню, помещичью
дочь, да не так, как я на великую княжну - с благоговейным обожанием, а с
самыми что ни на есть дерзкими намерениями: непременно на своем предмете
жениться. Казалось бы, виданое ли дело, чтобы крепостной мальчишка на
дворянке женился? Другой помечтал бы да бросил, но Емеля имел нрав упорный,
вдумчивый, загадывал надолго вперед и, как сказали бы теперь, верил в свою
звезду.
О своей мечте (можно сказать, не мечте, а плане) он ни единой живой
душе говорить не стал, и в особенности барышне, а только во время
рекрутского набора - когда как раз с французами воевали - вдруг запросился в
солдаты вместо Мельникова сына, кому жребий выпал. Возраст Емеле еще не
вышел, но отрок он был рослый, сильный, вот и прибавил себе годок-другой.
Его охотно отпустили, потому что к этому времени сделался он дерзок и
непослушлив - господа и так уж не знали, куда его такого определить.
Стало быть, ушел мой прадед в солдатчину, а с мельника, первого
сельского богача, взял отступного, семьсот рублей ассигнациями, и деньги эти
не отцу отдал, но в банк положил на свое имя. Это так по плану его
следовало.
Угодил Емеля сразу на войну, в австрийскую кампанию, и провоевал не то
семь, не то восемь лет почти без передышки - то с французами, то с персами,
то с шведами, то с турками, то снова с французами. Лез в самые горячие
места, при любом отчаянном предприятии вызывался охотником. Много раз ранен
был, медалями отмечен, нашивки унтер-офицерские заслужил, а все ему мало. И