Борис Акунин. Коронация, или Последний из романов -
80 >
скамейку.
Англичанин немедленно вытащил скрипучий, хорошей кожи бумажник и извлек
оттуда четвертную.
- What about you, mister Zyukin? - спросил он, и это было понятно без
перевода.
На мой взгляд, затея с пари выглядела не вполне прилично, но Георгий
Александрович, уходя, наказал: "Веселье и непринужденность, Афанасий.
Надеюсь на тебя". И я решил вести себя непринужденно.
Опять же дело выглядело беспроигрышным. Ксения Георгиевна с детства
отличалась гибкостью и ловкостью, а в теннис ей среди дам и вовсе не было
равных. Да что дам - я не раз видел, как она обыгрывала и Павла Георгиевича,
и Эндлунга, Фандорин же сегодня впервые взял в руки ракетку. Если Маса и
поставил на своего господина, то лишь из-за преданности, которая, как я
читал, доходит у японских слуг до фанатизма, превосходящего все и всяческие
пределы. Пишут (не знаю, правда ли), что японский слуга предпочтет распороть
себе живот, лишь бы не подвести своего хозяина. Этакая самоотверженность в
духе дворецкого Вателя, который пронзил себя шпагой, когда принцу Конде
вовремя не подали ко столу рыбное блюдо, ничего кроме уважения вызывать не
может, хотя, конечно, вываливание собственных кишок на зеркальный паркет -
поступок, в приличном доме совершенно невообразимый.
И мне стало любопытно, насколько далеко простирается жертвенность
японского камердинера. В кошельке как раз лежало пятьдесят рублей,
отложенных для помещения на мой сберегательный счет в банке. Я вынул
банкноты и положил туда же, на скамейку.
Японец - надо отдать ему должное - не дрогнул. Вытащил из своего
портмоне еще десятку, и тогда мистер Фрейби крикнул:
- Go!
Правила игры мне были хорошо известны, так что к выкрикам англичанина я
мог не прислушиваться.
Ксения Георгиевна, грациозно изогнувшись, сильно подала мяч, так что
Фандорин едва успел подставить ракетку. Мяч отлетел вкось, задел верхний
край сетки и, немного поколебавшись - куда падать, перевалился на сторону ее