Борис Акунин. Коронация, или Последний из романов -
70 >
"Самурай" - это такой японский рыцарь, я читал. Что означало слово
"сэнсэй", мне было неизвестно. Надо полагать, какое-нибудь почтительное
восточное обращение навроде cher maitre.
Фома Аникеевич ответил вежливым поклоном, и японец распрямился.
- Нада памагачь маему гаспадзину, - заявил он на своем диковинном, но
вполне понятном русском. - Мой гаспадзин одзин модзет спасчи маренького одзи
и чесчь империи.
- Я много слышал об Эрасте Петровиче, господин Маса, - сказал Фома
Аникеевич. - Кажется, во времена губернаторства князя Долгорукого он
совершил здесь, в Москве, немало выдающихся деяний?
Я не знал, что Фома Аникеевич осведомлен о Фандорине, но ничуть этому
не удивился.
Японец же солидно произнес:
- Да, отень-отень много. Но это невадзьно. Вадзьно, сьто мой гаспадзин
не будзет жичь, есри живет докутор Ринд.
Сказано было не вполне складно, но смысл я понял.
Мадемуазель спросила с совсем иным акцентом, гораздо более приятным для
слуха:
- Но что он может сдьелать, ваш господин?
- Все, - отрезал Маса. - Господзин модзет сдерачь все. Докутор Ринд
жичь не будзет.
Фома Аникеевич вздохнул, что, очевидно, означало: нашими бы устами да
мед пить.
- Сударыня, господа. Я предлагаю следующее...
Сразу стало тихо, и даже мистер Фрейби оторвался от книги, с интересом
глядя на Фому Аникеевича поверх очков.
- Наши господа, к сожалению, в неважных отношениях между собой. Это
может помешать делу. Давайте договоримся, что хоть мы, слуги, будем заодно.
Станем предупреждать друг друга и оберегать его величество и их высочества
от ошибок. Насколько это в наших силах.
Так и было сказано - просто и мудро.
Тут в лакейскую просунул голову мой помощник Сомов и, приложив руку к
груди, извинился:
- Афанасий Степанович, господа, прошу прощения, но мадемуазель Деклик
просят к ее высочеству. И тут же с поклоном удалился.
- Ах да, мсье Зьюкин, - оборотилась ко мне гувернантка. - Бедньяжка