Борис Акунин. Коронация, или Последний из романов -
69 >
решении, принятом на тайном совете. Слушали меня молча. Только когда я
сказал о том, что доктор Линд своих пленников живыми не возвращает,
мадемуазель не сдержавшись ахнула и сжала над столом крепкие кулачки. Чтобы
помочь ей справится с понятным волнением, я сделал небольшое отступление,
поведав о чудесной выдержанности, проявленной Георгием Александровичем. Но
отклик мадемуазель (как это, впрочем, часто бывало) меня удивил.
- У Геохгий Александхович шестехо сыновья от ее высочество и еще два от
маленькой балехины. Если бы доктох Линд похищал единственная дочь его
высочество - о, он вел бы себя совсем не так.
- Я, признаться был эпатирован - и самим суждением (возможно, не
лишенным справедливости, потому что любимицей Георгия Александровича и в
самом деле являлась Ксения Георгиевна), и нетактичным упоминанием о госпоже
Снежневской.
Фома Аникеевич повернул разговор и тем смягчил неловкость:
- Не можем ли мы, слуги, со своей стороны что-либо сделать?
Вот что значит истинный дворецкий - в нескольких скупых словах сразу
отмел шелуху и обозначил главное. Все-таки все мы перед ним сущие карлики.
- Извините, Афанасий Степанович, что я говорю это,
- с всегдашней своей учтивостью продолжил Фома Аникеевич, - однако речь
идет не только о жизни Михаила Георгиевича, но и о материях еще более
значительных - судьбе монархии и самое российской государственности. При
всех наших внутренних потрясениях, разбродах и шатаниях, при явной слабости
и неопытности государя - еще и такой удар, да на глазах у общества и всего
мира. Здесь можно ожидать каких угодно последствий. Мы, слуги дома
Романовых, не должны этого допустить.
Японец бухнул блюдцем о стол, и так стремительно наклонился лбом к
скатерти, что я испугался - не апоплексия ли. Нет, оказалось, что это такой
поклон. Склонив круглую голову к самой скатерти, азиат с чувством обратился
к Фоме Аникеевичу:
- Это срова истинного самурая. Фома-сэнсэй, вы брагародный черовек.