68 >

Известно - каков царь, таков и псарь.
     Меня поразило не то, что Фома Аникеевич так свободно рассуждает  о  его
величестве (это в нашем кругу меж своими заведено и для дела полезно), а то,
что он ничуть не сторожится  чужого  человека  -  японца.  Очевидно,  в  мое
отсутствие фандоринский слуга успел чем-то заслужить особенное доверие  Фомы
Аникеевича. Он человек проницательный, людей видит насквозь и отлично знает,
при ком что можно говорить, а что нельзя.
     По гладкой, бесстрастной физиономии азиата было неясно, понимает ли он,
о чем идет речь, или же просто надувается чаем.
     - А что об этом думаете  вы,  Афанасий  Степанович?  -  обернулся  Фома
Аникеевич ко мне, и по его вопросительному взгляду я понял, что вопрос задан
совсем в ином смысле:  считаю  ли  я  возможным  обсуждать  главное  или  же
предпочту ограничиться беседой на отвлеченный предмет.
     - Поживем - увидим, - ответил я, садясь и звоня  в  колокольчик,  чтобы
Липпс налил  и  мне  чаю.  -  В  истории  бывало,  что  весьма  слабовольные
наследники со временем проявляли себя самым достойным образом. Взять хотя бы
Александра Благословенного или того же Франца-Иосифа.
     Говорил одно, а думал про другое:  вправе  ли  я  говорить  о  принятом
наверху решении?
     Японец так или иначе узнает от своего хозяина. Мадемуазель в  неведении
тоже держать нельзя - это было бы слишком жестоко.  Фома  Аникеевич  и  Лука
Емельянович  могут  дать  дельный   совет.   Неловкость   создавало   только
присутствие мистера Фрейби.
     Почувствовав мой взгляд, британец, оторвал глаза от книги  и  пробурчал
что-то неразборчивое - трубка закачалась вверх-вниз.
     - Я все знаю, - перевела мадемуазель на русский, произнося вместо "все"
"всио". - Милохд хассказал.
     Батлер снова уткнулся в книгу, давая  понять,  что  на  него  можно  не
обращать внимания.
     Что ж, значит, и в Англии у  господ  от  дворецких  секретов  нет.  Тем
лучше.
     Я коротко рассказал своим товарищам о письме, о зловещем  докторе  и  о

Следующая

68 >