Борис Акунин. Коронация, или Последний из романов -
36 >
обычной закрытой карете, на козлах которой сидел его - личный камердинер
Дормидонт Селезнев, и в сопровождении одного только начальника дворцовой
полиции прибыл к нам в Эрмитаж. Вот когда проявилось главное достоинство
этого паркового дворца, явствующее из его названия, - отдаленность и
уединенность.
Таким же конспиративным манером прибыли дядья его величества великие
князья Кирилл Александрович и Симеон Александрович, первый один (на козлах
сидел его дворецкий Лука Емельянович), второй с адъютантом князем Глинским
(лошадьми правил самый уважаемый из всех ныне здравствующих дворецких, можно
сказать, старейшина нашего цеха Фома Аникеевич).
У нас в доме о чрезвычайном происшествии кроме Семьи знали я и
мадемуазель Деклик, англичане (потому что утаить от них все равно было бы
невозможно) и лейтенант Эндлунг (по той же самой причине и еще потому, что у
Павла Георгиевича не имелось секретов от своего беспутного друга). Слугам,
живущим в доме, я ничего объяснять не стал и только запретил под каким - бы
то ни было предлогом покидать пределы Эрмитажа. Будучи природными дворцовыми
служителями, они никаких вопросов задавать не стали. А московским, что
квартировали над конюшней, было объявлено, что его высочество уехал
погостить в Ильинское, в загородный дворец его дяди генерал-губернатора.
Екатерине Иоанновне в Петербург, разумеется, ничего сообщать не стали.
Зачем зря волновать ее высочество? Да и потом, вплоть до прибытия зловещего
письма, у всех нас жила надежда, что произошло какое-то недоразумение и
Михаил Георгиевич в самом скором времени вернется в Эрмитаж здоровым и
невредимым.
Нужно ли говорить, что ночью я почти не сомкнул глаз? Мне мерещились
картины одна страшнее другой. То представлялось, что его высочество
провалился в какую-нибудь неприметную, заросшую травой расселину, и я
заполночь, уже в который раз, гнал слуг с факелами осматривать парк,
выдумав, будто Ксения Георгиевна, гуляя, обронила алмазную сережку. Потом,