Борис Акунин. Коронация, или Последний из романов -
26 >
С некоторых пор я заметил, что заглядываю в детскую гораздо чаще, чем
прежде - и, пожалуй, чаще, чем необходимо. Это открытие заставило меня
крепко задуматься, и, поскольку у меня принцип всегда и во всем быть с собой
честным, я довольно быстро вычислил причину: оказывается, общество
мадемуазель Деклик доставляло мне удовольствие.
Ко всему, что доставляет удовольствие, я привык относиться с сугубой
осторожностью, потому что удовольствия идут рука об руку с расслабленностью,
а от расслабленности один шаг до нерадивости и серьезных, даже непоправимых
упущений в работе. Поэтому на какое-то время я совсем перестал показываться
в детской (разумеется, кроме случаев, когда этого требовали мои служебные
обязанности) и сделался с мадемуазель Деклик очень сух. Но продолжалось это
недолго. Она сама подошла ко мне и с безупречной почтительностью попросила
помочь ей в освоении русского языка - ничего особенного, просто время от
времени говорить с ней на разные темы по-русски, поправляя особенно грубые
ошибки. Еще раз повторяю, просьба был изложена столь учтиво, что отказ
выглядел бы неоправданной грубостью.
С тех пор и появилась традиция наших ежедневных бесед - на совершенно
нейтральные и, разумеется, благопристойные темы. По-русски мадемуазель
выучилась на удивление быстро и знала уже очень много слов. Правда, говорила
грамматически неправильно, но и в этом имелась своя привлекательность,
устоять перед которой мне удавалось не всегда.
Вот и теперь, гуляя по аллее Нескучного парка, мы говорили по-русски.
Только на сей раз беседа вышла недолгой и колючей. Дело в том, что
мадемуазель опоздала к выходу на прогулку, и нам пришлось ожидать ее в
карете целых тридцать секунд (я следил по своему швейцарскому хронометру). В
присутствии их высочеств я сдержался, однако теперь, с глазу на глаз, счел
необходимым прочесть небольшую нотацию. Делать мадемуазель выговор мне было
неприятно, но этого требовал мой долг. Никто не смеет заставлять августейших