62 >

     Их же еще только везли в Москву! На самолете! На  санитарном!  Вон  и
гул какой-то за стенкой. А самолет -  импортный,  не  советский,  пригнали
откуда-нибудь в качестве гуманитарной помощи. И комбинезоны  эти,  видимо,
входят в комплект для перевозки  раненых...  Но  кто  же  ранен-то  здесь?
Изломанные парашютисты обычно что утюги - так закатают в гипс, будто живой
памятник.
     Все лежат красавцами, ни одной повязки, ни шины, ничего! И сон у всех
странный, как  под  наркозом.  Иначе  бы  ворочались,  храпели,  сопели  и
чмокали.
     В следующий миг Тимохе  стало  нехорошо,  заболело  под  ложечкой  от
тоски: вспомнил, что перед  тем,  как  потерял  сознание,  видел  каких-то
мужичков в скафандрах под деревом,  коротеньких  и  зеленых.  Чего-то  они
суетились, бегали, как муравьи...
     Значит, крыша поехала! Причем у всех сразу. Вся группа  накрылась,  и
везут в какую-нибудь психбольницу. А пристегнули всех,  чтоб  не  буянили,
снотворным накачали...
     Он сел в свое кресло и чуть не  заплакал  от  жалости  к  себе.  Руки
увидел,  по-прежнему  черные,  измазанные  родной  печной  сажей,  глубоко
въевшейся в кожу.
     Дома печь развалена, Ольга матерится, ребятишки  в  грязи  ползают...
Куда везут? В какой город? И письма не дадут написать. Говорят, дуракам не
разрешают, чтобы домашних с ума не  сводили...  У  Тимохи  началась  вдруг
такая смертная тоска - лучше бы не приходил в сознание. Лежал бы себе, как
вся гвардия лежит, и сопел в две норки. И не думал бы... Домашняя сажа  на
руках показалась ему такой дорогой, милой сердцу,  что  он  руки  к  губам
поднес и чуть ли не поцеловал. Не надо смывать! - подумал,  -  пусть  хоть
эта частичка родимого крова всегда будет с ним.
     А то ведь все свое содрали, трусов не оставили, в  какую-то  униформу
обрядили, паскуды. Грязь же от домашней печи - это не грязь!
     - Погоди-ка, Тимофей! - вслух сказал он и слегка оживился. - Если  ты
думаешь...
     Да так складно думаешь, значит, не все потеряно! Дураки-то  вовсе  не

Следующая

62 >