Аркадий Григорьевич Адамов. Петля -
65 >
ей самой бы нравился?
- Ах, Виталий Павлович, Виталий Павлович, - вмешивается Меншутин и
укоризненно качает головой. - Вот опять вы не туда сворачиваете. И все-то
вам самоубийство мерещится. Ну, я же вам уже говорил: забудьте этот вариант.
Во-первых, самоубийцы оставляют письма. А Верочкиного письма ведь вы не
обнаружили, не так ли? Во-вторых, для самоубийства нужны веские причины.
Вот. Таких у Верочки не было и быть не могло. А любовь нынче на самоубийство
молодых людей не толкает. Не тот век. Не тургеневские, знаете, нравы. Цинизм
кругом, практичность. То есть я хочу сказать - у некоторой части молодежи.
Вот. А у большинства - многообразие интересов, работа в коллективе, дух
соревнования, творчества. Ну какое тут может быть самоубийство, помилуйте?
- Я не настаиваю на этой версии, Станислав Христофорович, - говорю я. -
Но ведь слишком необузданная любовь может привести и к убийству тоже.
- Современный Отелло? - со снисходительной усмешкой осведомляется
Меншутин. - Чепуха, мой дорогой. Прошли тургеневские времена, прошли и
шекспировские. Я вам уже сказал: в наш рациональный век молодежь уже на это
не способна. А вернее, от всего этого излечилась. Правда, Лизонька? -
обращается он к жене.
Та в ответ неопределенно пожимает плечами, а на бледном ее лице
появляется такая же неопределенная улыбка.
- А все-таки, - не очень вежливо настаиваю я, обращаясь к ней, -
говорила вам Вера что-нибудь на этот счет? Может быть, называла какое-нибудь
имя?
- Нет, - качает своей пышной прической Елизавета Михайловна. - Она
ничего мне не говорила. Она была сдержанной и воспитанной девушкой. И
посторонним людям...
- Ну, Лизонька. Ну что ты!.. - Меншутин перебивает жену и даже
наклоняется в ее сторону. - Вот уж никак не посторонние. Мы принимали в ней
такое участие. Что ты скромничаешь?
- Да, конечно, - смешавшись, говорит Елизавета Михайловна, и в холодных
глазах ее мелькает беспокойство. - Но Вера была такая... скованная. Чашку