Аркадий Григорьевич Адамов. Петля -
36 >
сотрудников отправляются беседовать с жильцами дома и осмотреть двор, куда
выходят окна квартиры.
Я увожу старушку соседку в ее комнату, успокаиваю как могу и приступаю
к расспросам. Но старушка не в силах отвечать. Маленькая, беспомощная, с
распущенными седыми волосами, в стареньком темно-зеленом байковом халате и
растоптанных, спадающих с ног шлепанцах, она сидит на краешке дивана,
подперев голову руками. Потом она просит накапать ей лекарство из пузырька,
стоящего на буфете, жадно выпивает его, затем трубно сморкается и в
последний раз вытирает красные от слез глаза с набрякшими, тяжелыми веками.
После этого она прячет платок в карман.
- Полина Ивановна, - говорю я, - Веры нет уже три дня. Кто-нибудь за
это время приходил к ней?
- Никто не приходил. Ни одна душа. Да нешто я кого-нибудь пустила бы?
- Ну, кого-нибудь все-таки пустили бы?
- Вот Нину, конечно, пустила бы. Она Верочки чуть постарше будет. В
прошлом году замуж вышла. Ну и к мужу-то переехала, в Подольск. Господи, что
теперь с ней будет, с Ниной! Это же надо, такое горе, такое горе...
Она всхлипывает, и слезы снова начинают бежать по пергаментным, сухим
щекам. Я принимаюсь ее успокаивать и торопливо накапываю в рюмочку
лекарство. Но Полина Ивановна отводит мою руку, достает платок и снова
оглушительно сморкается. Я это воспринимаю как сигнал готовности к
дальнейшему разговору.
- А звонил Вере кто-нибудь за эти дни? - спрашиваю я.
- Кто-то звонил... - неуверенно отвечает Полина Ивановна и вздыхает. -
Не назывался только.
- У вас в квартире четыре комнаты?
- Ну да, четыре. По одной у нас с Верочкой. А две у Надежды. Они оба на
железной дороге работают. Сейчас вот в рейсе. И она, и Петр. Это муж ее. А
девочка сейчас, значит, в интернате, Наташа-то. Шестой год будет.
- А знакомых Вериных вы знаете, подруг, молодых людей? - продолжаю
расспрашивать я.
Следует все время помнить, что версии самоубийства и убийства из